Варвара Николаевна Еналь 
Птица и охотник

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=48442114
«Птица и охотник»: АСТ; Москва; 2019
ISBN 978-5-17-117369-2
Аннотация

Девушку-рабыню Нок, предназначенную для продажи в храм богини любви Набары, покупает странный господин, от одного взгляда которого стынет кровь в жилах. Будущее, ранее казавшееся таким простым и понятным, больше не принадлежит Нок. Теперь она должна вместе с хозяином покинуть приморский городок, в котором выросла, и отправиться в путешествие по опасным землям и заброшенным городам. От кого они скрываются, что преследуют – все это остается для нее загадкой. Но, быть может, именно в этом удивительном странствии Нок найдет ответы на самые главные вопросы – кто она и кем ей суждено стать.

Варвара Еналь
Птица и охотник

© Варвара Еналь, текст, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019 В оформлении использованы материалы,

* * *

#1. Нок

Холодная вода брызнула на пальцы ног Нок. Полное ведро слегка качнулось на краю колодца, но девушка уверенно взялась за гладкую железную ручку и опустила тяжелую ношу вниз.
Едва рассвело, и солнце все еще путалось в нижних ветвях шелковицы. Той самой, на которой обычно сидел Еж, собирая ягоды на компот для мамы Мабусы. Нок и сама столько раз забиралась на удобные развилки дерева, чтобы полакомиться спелыми плодами.
Совсем скоро она окажется далеко отсюда и не сможет больше видеть это дерево. Еж, конечно, будет приходить к шелковице и может даже приведет туда Травку. Но Нок на постоялый двор мамы Мабусы не вернется. Настало новое время для нее. Шестнадцать лет… в этом возрасте девочек покупают в храм Набары – богини любви. Именно для этого растила ее мама Мабуса.
Нок исполнилось шестнадцать лет два двойных полнолуния назад. И жрец Дим-Хаар из храма духов Днагао торжественно нанес новую татуировку на ее плечо. Маленький красный цветок с желтой серединой. Шесть таких цветков длинным рядом поднимались по плечу левой руки. Это означало, что Нок – девственница, что никто еще не просил и не получал ее любви. Свою невинность девушка подарит богине Набаре в ночь полнолуния Маниес на праздник Золотых колокольчиков. Уже совсем скоро.
А пока… Пока нечего прохлаждаться и любоваться лучами взошедшего солнца. Впереди еще много работы, день только начался, и мама Мабуса не похвалит Нок за то, что та слишком долго отмывала главный зал постоялого двора. За дело!
Ведро весело скрипнуло, когда девушка одним взмахом разлила воду на деревянный пол. Прозрачные струи побежали по темным доскам, унося с собой грязь и мусор. Вчера здесь было шумно и людно. Как, впрочем, и каждый вечер.
По широким каменным ступенькам крыльца поднялся Еж – десятилетний лохматый мальчик, худой и смуглый. В руках он нес две большие щетки с длинными деревянными ручками.
– Да будут духи милостивы к тебе, Нок, – бесстрастно сказал он, – сделаем дело и смотаемся к морю. Ужасно хочется искупаться. Видать по всему, день будет жаркий.
– Кажется, да. Солнце побелело, еще даже не поднявшись над шелковицей. Мама Мабуса встала? Или еще спит? Не видел?
– Она уехала. Сегодня же караван приходит, а она непременно желает присмотреть себе новую Нок.
Нок – это прозвище для красивых девочек, которых покупают у синебородых торговцев, что приходят со стороны Одиноких королевств. Таких девочек растят специально для храмов богини любви. После десяти лет их проверяют жрицы и разрешают нанести первую татуировку – цветок девственности. Каждый год по цветку. Шесть цветков до шестнадцати лет.
И если по достижении этого возраста юная Нок оказывается годной, здоровой и красивой, ее за большие деньги покупают в храме Набары. Это хорошее будущее, гораздо лучше, чем всю жизнь работать на плантациях или чистить рыбу на рынках.
При мысли о рыбе Нок передернуло. Она откинула на спину длинные черные косы и схватилась за щетку. Серебряные и медные колокольчики на ее тонких ножных браслетах тихонько звенели в такт шагов. Влажные доски под босыми ногами ворчливо скрипели. Где-то вдали, над пляжем, разносились крики чаек, ссорящихся, как всегда, из-за рыбы.
Еж вытирал столы и поднимал на них деревянные табуретки. Ежа мама Мабуса тоже купила в одном из караванов. Ей нужен был помощник, а лучше всего тот, которого вырастишь сама. Так считала мама Мабуса.
– Всему надо учить лично, чтобы потом не переживать, если придется послать помощника за товаром на рынок. Я вот точно знаю, что Ежик наш не упьется рисовой стылой и мне не придется искать его под столами, – любила приговаривать она и широко улыбалась при этом.
Постоялый двор мамы Мабусы назывался «Корабль». Просто и понятно. Каждый вечер сюда приходили удачливые капитаны и рыбаки, имеющие не одну лодку и могущие позволить себе стаканчик-другой стылой или пару кружек ячменного пива.
Считалось, что деревянный корабль – маленькая статуэтка у входа на постоялый двор – приносит удачу. Потому каждый входивший норовил прикоснуться к вытянутому бушприту, провести рукой по нему и бросить медную монету на борт корабля. Монету на удачу… Каждый знает, как нужна удача моряку, отправлявшемуся в путь.
А «Корабль» – да хранят его духи Днагао – мог приносить такую удачу.
– Ладно, будет время – искупаемся, – сказала Нок. – И Травку с собой возьмем. Сегодня отходит «Бриз», не забыл? Я бы посмотрела на это. Говорят, он отправляется к диким берегам Королевских островов за слоновыми бивнями.
– Говорят? Он на самом деле туда отправляется! – воскликнул, чуть усмехнувшись, Еж. – Я вчера приносил кружки с пивом его капитану и все слышал. Большие деньги, должно быть, заработают. По слухам, он продает разные штучки из слоновых бивней даже в Меисхуттур.
– Кто же там их покупает? В Меисхуттуре живут только баймы, а они – как свиньи, и только могут, что убивать, – хмыкнула Нок и решительно задвигала щеткой под столами.
– Это не наше дело. Кто бы там что не покупал. Лишь бы удача всегда была на стороне торговцев и рыцари Ордена Всех Знающих не добрались до наших мест.
– Да хранят нас духи от этого, – отозвалась Нок.
Тяжело ступая по каменным ступеням, в зал поднялась полная темноглазая женщина с коралловым ожерельем на груди. Лицо ее лоснилось от пота, убранные в толстую косу черные волосы, переплетенные бисером и серебряными лентами, доставали до пояса.
– Что, бездельники, языками треплете? – добродушно спросила она.
Голос мамы Мабусы, низкий, но гулкий, казалось, заполнил зал. Нок встрепенулась, сложила ладони вместе и наклонила голову вперед. Девочки всегда склоняют голову перед теми, кто их покупает.
– Смотрите, кого я привела. Теперь у нас будет новая Нок. Ты понял, Еж? Тебе придется учить ее хозяйству. Работа простаивать не должна, девочки и мальчики. Работа никогда не должна простаивать.
Из-за спины мамы Мабусы выглянуло невысокое, худенькое создание. Темноволосая глазастая девочка лет десяти, босоногая, в холщовой грязной робе. Щиколотки покрывала засохшая грязь, щеки – пыль и разводы от слез. Запястья такие худые, что, кажется, не выдержат ни одного браслета.
– Да-да, – снова заговорила мама Мабуса, – худющая и страшная, но не спрашивайте, почему я ее купила. Удивительно, как эту девчушку не отобрали рыцари Ордена. Видать, глупой им показалась. Обычно они отбирают самых страшненьких. Мол, негоже людям гордиться своей красотой, гордость – это страшный грех. А я вам так скажу, дети. И ты слушай, малявка. – Мабуса легонько щелкнула по голове только что купленную девочку. – Девушке только и гордиться, что своей красотой. Чем же еще ей гордиться? Если девушка страшна, как красная лихорадка – не про нас сие сказано, – это проклятие духов. Поверьте мне. Видать, прокляли девушку или родители, или недруги родителей. И надо идти к жрице либо к старой ведунье – вот как наша Хамуса, – чтобы снять проклятие. Мужчина гордится своей силой, своей мощью и своим умом, возможностью принести добычу в дом и умением провести свой корабль к пристани. А женщина хороша своей красотой. И еще умением давать любовь мужчине. А как брать любовь у той, которой и в глаза-то посмотреть страшно? Разве что выпить больше стылой… и место такой девушке на рыбных рядах, где вонять от нее будет рыбьими потрохами и кровью. Помяните мое слово, дети.
Мама Мабуса любила поучать. Голос ее гремел под деревянными балками зала, точно водопад на Песчаной косе. Новенькая девочка жалась к стене и дрожала. Еж проворно ворочал стулья, а Нок, не оглядываясь, работала щеткой. Когда мама Мабуса говорит, их дело слушать и не отвлекаться, а то можно заработать щелчок по голове. Дело всегда должно делаться…

#2. Нок

У мамы Мабусы все было большим. Глаза, губы, грудь. Широкие плечи и крупные ладони. Она была крупной женщиной, и от звука ее низкого зычного голоса брехливые дворовые собаки разбегались, а ленивые голуби срывались с крыши Корабельного двора (так еще называли таверну «Корабль»).
Даже блестящие коралловые бусины в ожерелье мамы Мабусы отличались значительным размером. Блеск этих кораллов казался Нок похожим на блеск опускающегося в воду солнца. Когда женщина говорила, девушка смотрела только на бусины. Выше поднять глаза не осмеливалась.
– Поведешь новенькую девочку на Песчаную косу да искупаешь ее как следует. Волосы ей отмоешь, ноги, – наставляла мама Мабуса Нок, пока та заканчивала уборку зала, – но сначала в храм духов Днагао. Козленка в жертву я сама принесу на полную Аниес. А ты возьми кружку пшеничных зерен и еще венок сплети. Мальва, наверняка, уже вовсю цветет. Скажешь Дим-Хаару, что это наша новенькая Нок. Пусть он насыплет на алтарь зерен в честь нее и призовет духов. И пусть проведет белой глиной по ее лбу, чтобы показать, что она – моя Нок.
Девушка кивнула. Сложила ладони вместе и склонила голову:
– Хорошо, мама Мабуса. Все сделаю.
– Вот и пошевеливайся. Только пусть сначала Еж наносит хвороста, чтобы повар не ругался, как вчера, что печь ему топить нечем. Помогите мальчишке обе, нечего тут глаза таращить.
Нок кивнула и тут же кинулась за хворостом. Уже сбегая по выщербленным ступеням запасного выхода, ведущего в огороженный деревянным плетнем двор, она услышала, как мама Мабуса строго велела новенькой:
– Ступай следом. Руки-ноги есть, знать хворост должна уметь таскать. Топай, топай. После старшая Нок даст тебе холодных лепешек и сухих вишен. Натрескаешься еще, успеешь. Есть вы все горазды, и куда только лезет в вас…
Большие вязанки хвороста вовсе не были тяжелыми. Неудобными – это да. Но таскать их – не работа. Так, беготня. Повар – лысый, щекастый Тинки-Мэ уже стоял на низеньком крыльце кухни, тоже выходившем во внутренний двор, и лениво почесывал большой живот.
Круглая печь с черным зевом, обращенным к яркому лазурному небу, жаждала начать новый день. Совсем скоро Тинки-Мэ бросит на ее внутренние бока круглые ровные лепешки, и аромат свежего хлеба наполнит двор.
Но они – Нок, Еж и новенькая девочка – подкрепятся холодными вчерашними лепешками. Им некогда ждать, когда повар протопит печь и замесит тесто. Пока жара не накалила улицы города, а песок на косе не стал обжигающе горячим, надо торопиться. Чтобы успеть к полудню – в полдень общая молитва за процветание, и все домашние рабы обязаны быть на ней.
Нок заскочила в круглую деревянную хижину с соломенной крышей, достала из-под застеленной цветастым покрывалом кровати сандалии с деревянной подошвой и нанизанными на кожаные ремешки крашеными деревянными бусинами.
Травка, видимо, только что проснулась. Она терла глаза и пыталась убрать со лба спутанные волосы. Ей едва сравнялось пять лет, но росточком девочка явно не вышла и выглядела значительно младше.
– Кто это? Еще одна Нок? – с опаской спросила за спиной новенькая.
Голос у нее оказался звонким и нежным. Наверняка умеет хорошо петь – мама Мабуса такие вещи сразу распознает. Девочка с хорошим голосом и слухом в храме Набары будет пользоваться особенным успехом. А потому и продать ее можно за большие деньги.
– Нет, это Травка. Она все время молчит.
Утренние лучи проникли через дверной проем в сумрачную хижину и упали на лицо пятилетнего ребенка. Суровое, неприятное лицо. Почти черные глаза, твердо сжатые тонкие губы и нервно подрагивающий небольшой нос с узкими ноздрями. В ноздре блеснуло медное колечко – знак принадлежности к храму духов Днагао.
Травка принадлежала храму. Всегда. Была рождена там, посвящена с младенчества. Но растить ее выпало Нок. Так легли пророческие кости в руках Главного жреца. И вот уже два года Травка жила в маленькой хижине. Она была молчаливой, медлительной и странной. Странной до леденящего душу ужаса. Она то начинала хрипло кричать ночами и биться об пол, то смотрела вот так, серьезно и пронзительно, будто не глаза у нее, а черный камень, из которого сделан жертвенник в храме духов Днагао. Холодный, непроницаемый камень.
Травка не говорила. Вообще. Ни одного слова. Кричать – да, кричала, когда хватала ее падучая. Билась головой об пол. И помогало тогда только одно – прижать ее изо всех сил к полу, руки, ноги, и шептать на ухо древнее заклинание, которому научила Нок ведунья Хамуса.
Мама Мабуса ругала Травку и называла проклятой девкой.
– Чего это жрецы удумали? И что за напасть такая? А если она больна и передаст нам заразу? – ворчала она. Но выгнать Травку не решалась. Кто же осмелится ослушаться жрецов? Воля жрецов – это воля духов.
Нок сунула Травке в руки кусок лепешки и кинула на колени малышки деревянные бусы. Это займет ее надолго. Травка любит гладкие бусины, перебирает их в сумраке хижины. И медленно поедает лепешку. Ест она совсем мало, потому ручки и ножки у нее тонкие, точно палочки. Зато глазищи на пол-лица. Глянет – и сердце стынет.
– Вот теперь пойдем, – сказала Нок и перевязала концы своих кос тонким зеленым шнурком с бусинами. Браслеты на ее руках при этом тихонько звенели.
– Зачем тебе столько браслетов? – спросила новенькая девочка, когда они бодро шагали по тенистой улице, гладким темными камням мостовой, поднимаясь на городской холм.
– Ты ничего не знаешь о браслетах? – удивился Еж. – Ты же из Верхнего королевства. Там тоже стоят храмы духов Днагао. А в них должны святить браслеты-обереги. Чтобы духи не убили тебя и злые люди не сглазили. Браслеты есть у всех, и у меня тоже. – Мальчик вытянул руку вперед и показал кожаные ремешки, украшенные медными позеленевшими бляхами.
– У меня был амулет, – тихо ответила новенькая.
Она провела рукой по груди, точно желая убедиться, что амулет все еще там, и добавила:
– Рыцари Ордена сняли его с меня. Сказали, что все мы мерзкие идолопоклонники. Сестра моя осталась у них и два брата.
– Сколько дождей было сестре? – спросила Нок.
– Восемь. Она младше меня. Нас у отца десятеро. Шесть девочек и четверо мальчиков. Отец задолжал магу нашего удела, вот он и продал нас рыцарям. У него еще остались старшие мальчики, которые обрабатывают поле и охотятся.
– Так всегда делают. Хвала духам, что тебя не оставили у рыцарей. Иначе выбрили бы тебе все волосы, одели бы в длинную темную юбку и заставили бы всю жизнь работать на чужих людей. И ты бы никогда не узнала, что значит отдавать свою любовь мужчинам. Потому что для рыцарей это страшная мерзость, как и наши храмы.
– Говорят, что у них в храмах Всех Знающих холодно и страшно, – осторожно заметил Еж.
– Там не страшно, – ответила новенькая, – но холодно. И много работы. Я видела, как люди трудятся на полях.
– Ну, работы много и тут. Вот попала бы ты к торговцу рыбой, так узнала бы, что по чем. Целый день чистить рыбу – это тебе не хворост повару таскать, – пояснила Нок.
– А куда мы сейчас идем?
– В храм духов Днагао, как мама Мабуса велела.
– Вы хорошо знаете дорогу туда?
– Как говорит жрец Дим-Хаар, тут все дороги ведут в храм, потому ты никогда не заблудишься. Просто поднимайся вверх по любой улице и непременно придешь.
Узкая улочка с теснившимися друг возле друга домиками из разноцветного глиняного кирпича внезапно повернула вправо и оборвалась. Перед детьми открылась просторная площадь, залитая ослепительными лучами солнца. Ларьки, лавки, палатки и многочисленные подводы с лошадьми заполняли ее так плотно, что рыжая, не мощеная земля, утоптанная копытами лошадей и ногами людей, едва проглядывала. Кричали женщины, нагло торгуясь и возмущаясь, зазывалы нахваливали товар, толстые купцы оглядывали людей, невозмутимо щурясь и высоко задирая синие бороды.
Нок знала, что купцы красят бороды семенами вохи – дикой степной травы. Это знак принадлежности к Торговой гильдии, что давало возможность торговать не только в Одиноких королевствах и на землях Свободных Побережий, но и гораздо дальше, до самой Благословенной Земли Суэмы.
Нок тихо пояснила новенькой:
– Это рынок, сюда тебя будет посылать мама Мабуса. Еж покажет тебе все, что ты должна покупать и где. Основное закупает повар Тинки-Мэ, но зелень, лук, чеснок и приправы иногда придется покупать и тебе. А еще сметану у Носи – у нее лучшая сметана на рынке, и она обязательно оставляет кувшин для мамы Мабусы.
Людей здесь всегда была пропасть. И загорелые до черноты моряки с большими круглыми сережками в ушах, с заплетенными в тонкие косички бородами и с цветастыми платками на шее. И жители Королевских островов с кучерявыми головами и широкими носами. На их бедрах висели загнутые сабли, украшенные золотом и нефритом. Попадались даже высокие светловолосые суэмцы в расшитых бисером рубахах и темных брюках. Говорили, что они не строят храмов и не признают власти ни духов Днагао, ни Ордена Всех Знающих. Ходили даже слухи, что у суэмцев есть повозки, которые умеют двигаться без лошадей, и свечи, которые горят и никогда не сгорают. Много чего чудесного рассказывали об этом народе, но мало ли чего болтают люди…
Сразу за рынком начались стертые, осыпающиеся ступени, уходящие вверх на холм. По краям храмовой лестницы росли кипарисы и можжевельник, а потому, несмотря на жару, тут пахло кипарисовыми шишками, можжевеловыми ягодами и – совсем немного – морем. Это легкий бриз приносил соленые запахи на вершину холма.
– Мы пришли, – выдохнул Еж, вытирая рукой лоб, – вот он, храм духов Днагао.

#3. Нок

Остроконечные крыши храма и храмовых построек сияли на солнце ярким красным цветом. Как любила рассказывать мама Мабуса, черепицу обжигали и покрывали глазурью специально обученные жрецы, чтобы она была багровой и блестящей. Переплет окон, окрашенный в насыщенный синий цвет, гармонировал с синими деревянными колоннами, увитыми цветочными гирляндами.
У ворот грозно поднимали головы деревянные фигуры зменграхов. Вытянутые зубастые пасти, маленькие глазки, раскрашенные оранжевым цветом… Зменграхи были мелкими драконами. Духи, которые им покровительствовали, считались злыми и опасными, потому этих духов задабривали специальными деревянными и медными браслетами.
У Нок на правой руке был один такой, медный, с длинной змейкой и двумя знаками, обозначающими слово «зменграх». Еж носил такой же браслет. За них мама Мабуса заплатила сущие гроши.
Никто не осмелится впустить в дом человека, если у него не будет на руках охранных браслетов. Кроме разве что людей с Королевских островов, чьи короли – а их было не мало – признавали только своих духов и своих вещателей. И еще загадочных суэмцев, которые вообще не поклонялись духам.
Вот потому Нок и Еж привели новенькую в храм: чтобы жрец провел белой глиной по ее лбу, насыпал на алтарь зерен, произнося ее имя, и надел на руку охранные браслеты. Хотя бы парочку браслетов – от зменграхов и падучей.
Странно, конечно, что Травке обереги ни капельки не помогали, и если уж у нее начинался припадок, то остановить его можно было только прижав девочку к полу и прошептав заклинание. Но это не всегда действовало и тогда – прощай спокойная ночь. Приступы у Травки случались только по ночам.
Поднявшись по деревянным, выкрашенным в ярко-желтый цвет ступеням, Нок шагнула в сторону, пропуская огромную крысу. Еж торопливо поклонился. Крысы считались священными животными, потому что ими питались зменграхи. Одни священные животные вполне могли питаться другими священными животными – таков закон жизни.
Большой круглый зал, куда попали дети, не имел крыши и представлял собой дворик с дощатым полом и множеством деревянных статуй по краям. Здесь, в этом дворике, могли находиться рабы. Внутрь, в комнаты храма, попадали только свободные люди, когда совершали специальные молитвы и покупали особые талисманы. Жертвенник находился под открытым небом – широкий круглый камень, черный и чуть влажный. Его каждый день трижды омывали водой.
Правил и служений было много, Нок всех их не знала. Зато хорошо знала старого жреца Дим-Хаара. Тот появился из сумрака внутренних комнат храма, прошел через галерею, огибающую дворик, и ступил на деревянный пол. Шагал он тихо и быстро, точно огромная мышь, да и внешне немного походил на этого зверька – большие темные глаза блестели живым умом и хитростью, сложенные на груди сухие руки с длинными потемневшими ногтями постоянно двигались.
– Пришли к нам, дети, вот и славно, вот и славно, – негромко заговорил он, и в его голосе послышались ласковые нотки. – Как дела у мамы Мабусы, Нок? Как поживает наша Травка? Надеюсь, мама Мабуса хорошо соблюдает договор, и девочка в безопасности?
Нок сложила ладони вместе, наклонила голову – один раз, другой, третий. Только после трех поклонов раб может отвечать на вопросы жреца, но ни в коем случае не поднимать голову. Рабы не должны смотреть в лица свободных людей, чтобы не осквернить их своим взглядом.
Договор, о котором заговорил жрец, был заключен между мамой Мабусой и жрецами храма. Девочку Без Имени, которую Нок впоследствии назвала Травкой, передали на попечение женщины и ее рабыни, и эта рабыня должна была заботиться о малышке, оберегать и охранять ее. И никто во всем городе не должен был знать о девочке.
И действительно, где еще можно спрятать странного больного ребенка, как не на огромном постоялом дворе, вокруг которого рос дикий сад с персиковыми, ореховыми и яблоневыми деревьями? Деревянная хижина рабов – Нок и Ежа – стояла в самом глухом углу сада, за зарослями ежевики и шиповника, рядом с компостной кучей, куда выгребали содержимое туалета Корабельного двора и которую щедро присыпали опилками. В этом углу сада мало кто появлялся, и Девочке Без Имени там было хорошо.
– Мама Мабуса соблюдает договор, – заверила Дим-Хаара Нок.
– Ваша доброта вам воздастся. Духи никогда не забывают тех, кто делает добро. Еще Великий маг Моуг-Дган, освободивший Одинокие королевства от полчищ страшных врагов, – слова «страшных врагов» Дим-Хаар произнес, понизив голос и подняв вверх указательный палец, – говорил, что надо творить добро, и оно обязательно вернется к тому, кто его сделал. Таковы законы нашего мира, дети. А сейчас, – голос жреца снова изменился, стал более жестким, – сейчас пусть возле меня останется новенькая для обряда. А вы подождите ее на ступенях.
Девочка задрожала всем телом, опустила голову совсем низко и две быстрые слезы сбежали по ее щекам.
– Не бойся, – толкнул ее в бок Еж, – он всего лишь споет тебе песню посвящения, помажет лоб глиной и отпустит. Это не страшно.
Девочка кивнула и торопливо вытерла лицо грязным рукавом.
Нок и Еж вышли на улицу, спустились по ступенькам и сели на самую последнюю. За их спинами звенел тишиной храм, а перед ними простирался приморский город Линн. Он скользил, точно длинный морской змей, вокруг удобной широкой бухты и переливался своими такими разными крышами: остроконечными, покрытыми оранжевой черепицей, пологими, сделанными из широкой и твердой травы хаку, пожелтевшими на солнце и осевшими до самой земли. В районе бедняков крыши делали из соломы, потому что даже трава была не по карману рыбакам, что не имели своей лодки и лишь нанимались на работу к владельцам судов.
Гудел круглый, точно пшеничная лепешка, рынок – он пестрел палатками, телегами и яркими нарядами женщин.
Женщины Линна считались самыми красивыми. Смуглые, черноволосые, с высокими скулами и полными губами, они казались такими же горячими, как неутомимое белое солнце, что каждый день наполняло воздух жарой.
От ступеней храма широким полукругом тянулся вишневый сад. На раскидистых ветках деревьев развевалось множество лент из кожи и ткани. На некоторых из них звенели крошечные колокольчики. За каждое служение, за каждую молитву жрецы привязывали на храмовые деревья по ленте. Если заказчик молитвы был состоятельным, то покупал кожаную полоску и колокольчик на нее, чтобы тот своим звоном напоминал духам о просьбе.
Колокольчики звенели тихо и печально, и Нок казалось, что это все молитвы жителей Линна слились в одну и звучат, звучат на верхушке храмовой горы. О чем просят все люди города? О чем просит духов она сама?
Для себя Нок много не просила. Кто услышит молитву девочки-рабыни? Да ей и так неслыханно повезло, духи были слишком милосердны к ней. Она ведь сирота, родители умерли, когда Нок была совсем еще крошкой. И ее передали в караван синебородых купцов даром, просто так. Даже не попросили никакой платы. Иначе в своей деревне она бы умерла от голода, холода и болезней. Кто бы за ней ухаживал? Кто бы заботился о ничейной девочке?
– Пусть о ней заботятся рыцари Ордена, – велели старейшины деревни, – они ведь забирают себе детей для обучения. Вот пусть и эту берут.
Тогда Нок еще раз повезло. В замки Ордена ее не взяли. Высокие люди в длинных кольчугах и больших плащах осмотрели ее и сказали, что толку от такой малявки не будет и что она глупа, как пробка. Таким образом Нок попала вместе с караваном в Линн. И ее нашла мама Мабуса, которая как раз задумала выгодное дельце – вырастить девочку для храма Набары.
Вот оно, везение. Вот она, благосклонность богини судьбы. И чего еще гневить духов и просить у них? В ночь большого полнолуния, когда Маниес станет круглым, серебристым и повиснет над самой бухтой, а Аниес превратится в тонкий серп и спрячется где-то за городским холмом – в эту самую ночь будет праздник Золотых колокольчиков. Праздник, во время которого перед духами Днагао вспоминаются все просьбы людей и все их молитвы.
Вот тогда-то мама Мабуса отведет Нок в храм Набары, получит мешочек золота – золота из далекой Суэмы. Монеты из этих земель самые тяжелые и ценные. Вот сколько платят за хорошую девочку, на плече которой есть шесть цветков, нанесенных жрецом и символизирующих, что ее любовь еще не принадлежала никому.
Ей, девочке-сироте из бедной деревни, очень повезло. Просто неслыханно повезло. Судьба уготовила для нее один из самых добрых жребиев. И совсем скоро тоненькие жрицы храма богини любви, чьи уши украшены крошечными золотыми сережками, а в носах поблескивают золотые колечки – символ принадлежности к храму – выкупают Нок в ароматной розовой воде, расчешут ее длинные черные волосы и заплетут во множество тонких косичек. И на каждой косичке закрепят по коралловой бусине. На ноги и на руки Нок наденет новые золотые браслеты, а на тело, умащенное ароматными маслами, – яркую тунику из прозрачной ткани, расшитую золотыми нитками и белым бисером. Ее девственность будет выставлена на городской торг, и самый состоятельный житель Линна сможет купить первую ночь с новой жрицей храма богини любви. Только тогда Нок получит новое имя – имя, которым назовет ее мужчина, оплативший ночь.
После этого девушка никогда не сможет покинуть храм Набары. По крайней мере до тех пор, пока на ее любовь будут покупатели. О том, что произойдет потом, Нок не задумывалась. Да и чего ломать голову над тем, что случится через много-много лет? Сейчас все складывалось как нельзя лучше, и потому незачем гневить духов лишними просьбами. На долю девушки и так выпало много удачи.
Оставалась неопределенной судьба Травки – маленьких девочек, не достигших шестнадцати лет, не пускают на порог храма богини любви. Вообще женщин-не-жриц не пускают. Это плохая примета, дурной знак – женщина около храма. Набара ревнива и своевольна, она может прогневаться на город, если рядом с ее владениями появятся женщины, не служащие ей. Женщины-соперницы. Те, кто тоже отдает свою любовь мужчинам, но не в ее храме.
Возможно, жрец свяжет новенькую Нок с Травкой, и та должна будет заботиться о Девочке Без Имени. Тогда Травка так и останется в Корабельном дворе мамы Мабусы.
Колокольчики в храмовом саду все так же тихо позванивали, словно напевали известную только им мелодию. Ветер приносил со склонов запахи можжевельника и, совсем немного, горькой полыни. Побелевшее солнце заняло почти самый центр неба и стало маленьким и злым. Пора, пора возвращаться, чтобы успеть на общую молитву.
Из храма, медленно ступая, появилась старая женщина в длинной черной юбке, по краям которой были нашиты мелкие ракушки. Такие же ракушки чуть отливали перламутром с длинного ситцевого шарфа, накинутого на плечи. Многочисленные бусы из раковин, сушеных ягод и дерева сухо пощелкивали при каждом шаге женщины.
Лицо ее, коричневое, выжженное солнцем, казалось вырезанным из темного дерева. Резкие складки у носа и пара вертикальных складок на лбу. Мелкие морщины у глаз – и все. Гладкая кожа, темная и безупречная. И все же с первого взгляда становилось понятно, что солнце поднималось слишком много раз над обладательницей этой гладкой кожи и счет ее дням давно потерян.
Ведунья Хамуса – а это была именно она – уже давно жила в лесу на соседнем холме. И множество раз приходила в храм города Линна. Ее предсказания сбывались и потому ей всегда верили. Правда, предсказывала она неохотно и не каждому. Долго вглядывалась в лицо просившего, словно читала на нем сокрытое в сердце человека, после качала головой и хриплым, каркающим голосом отказывала:
– Что я тебе предскажу, добрый человек? Твоя судьба в твоих руках, а я старая стала и не знаю, как ее удержать…
Но если уж Хамуса бралась гадать на будущее, то слова ее непременно сбывались. Всегда.
Увидев ведунью, Нок и Еж торопливо вскочили, несколько раз поклонились и застыли с опущенными глазами.
– А-а, деточки, – медленно спускаясь, проговорила Хамуса.
Она несколько раз постучала сучковатой палкой о деревянные ступени, перекинула на спину часть черных длинных кос, отчего колокольчики на их концах жалобно звякнули, и снова заговорила:
– Жарко сегодня будет. Тут, наверху, еще ветер да около моей хижины прохладно. А в городе жуть, что творится. Купец Хонут много людей привел этой ночью в город, теперь на торг выставил. А кто в такую жару-то придет на площадь? Время сбивать цену с рабов – вот, что скажу я вам, деточки. А ты, Нок? Скоро, скоро эти голубые глазки подведут черным, в маленькие ушки проденут золотые сережки, и ты станешь служить Набаре. Мы зависим от этой богини, ведь все в жизни начинает свой путь от ночи любви. Даже земля на склонах холмов слишком любит небо и от того рождаются ручьи в ее чреве.
Хамуса подошла совсем близко, и Нок почувствовала резкий запах трав, исходящий от женщины. Горьких и терпких трав.
– У тебя удивительные глаза, девочка. Мама Мабуса не прогадала, когда покупала тебя. Где еще найдешь такую темноголовую, смуглую девочку с глубокими голубыми глазами? Такую тоненькую, с черными бровями, разлетающимися точно крылья бабочки? Не удивлюсь, если твой первый мужчина назовет тебя Бабочкой. Это имя как раз для тебя, дитя. Подними-ка глаза, посмотри на меня. Да не бойся, я не стану ругать тебя. Ишь, какие глубокие глазищи, как вода в нашей бухте в ненастную погоду. Кто может устоять перед такими глазами? Дорого, ох дорого, обойдется кому-то твоя первая ночь, Нок. Приходи ко мне завтра на рассвете, я кину для тебя кости и предскажу твое будущее. Да пошлют тебе духи Днагао удачу, милая девочка.
Голос Хамусы тут же изменился, стал более хриплым и злым. Она стукнула палкой о босые ноги Ежа и крикнула:
– А ты, раб, что глаза пялишь? Давно тумаков не получал? Так я тебе сейчас наподдаю, шкура паршивой овцы… Пошел вон отсюда. Терпеть не могу этих мальчишек бестолковых.
Нок молчала. Еж действительно вытаращился на Хамусу: на ее ожерелья, на подведенные черным глаза. Глядел, как дурачок, а ведунья страсть как этого не любила. Хорошо еще, что не заколдовала. А то могла наслать порчу: слабость живота или икоту на пару дней. Тогда уж точно не до смеху будет. И потому Нок не стала жалеть жалобно пыхтящего Ежа, держащегося за ногу и злобно сверкающего глазами в сторону уходящей Хамусы.
Наконец в дверях храма появилась новенькая девочка. Белая полоса на ее лбу выделялась четко и ясно.
– Пошли, – скомандовала Нок, – и так задержались. Сейчас забежим в Корабельный двор, побудем на молитве, совсем не долго. И на Песчаную косу, купаться. Это здорово, тебе понравится.
На руках новенькой темнели два кожаных браслета. Завязанные на простой узел, с продетыми крупными деревянными бусинами и небольшими медными бляхами, на которых изображались оскаленные головы зменграхов. Изображение грубое, дешевое. Но это не важно. Важно, что браслеты защищали от злых духов.

#4. Нок

Тонкие струи водопада напоминали волосы девушки. Прозрачные длинные волосы, чуть кудрявые. Они разбивались о небольшую затоку, рождая искрящуюся водяную пыль. Недаром этот водопад еще называли Прядями Набары. Здесь, в неглубокой затоке, Нок и Еж всегда купались.
Травку сюда редко приводили. Вдруг та начнет кричать, визжать… Что им тогда с ней делать? Нет, девочку лучше держать взаперти, чтобы никто ее не видел.
Новенькую девочку теперь тоже звали Нок. Стала возникать путаница, но мама Мабуса быстро нашла выход.
– Ну-ка, Малышка, снимай с себя эти лохмотья. Вот твоя новая одежда, – сказала она, принеся к хижине, где сидели дети, корзинку с новыми вещами.
Сшитая из тонкого синего ситца туника длиной до колен, по вороту вышита бисером, рукава собраны у локтей. И широкие шаровары из темного, немаркого ситца. Удобные, не очень длинные. В самый раз для девочки Нок.
– Будешь ходить в этом. Волосы мы тебе первое время будем стричь, чтобы отросли эти куцые стрелки. Стричь на полную Аниес, только так. И каждую неделю я буду смазывать их у корней маслом розовых цветов, чтобы они росли густыми и блестящими. Глянь на нашу большую Нок – правда, красавица?
Мама Мабуса захватила широкой ладонью две длиннющие косы Нок и слегка дернула. После добавила:
– И из тебя мы такую красавицу сделаем. Чтобы каждый мужчина, завидев тебя в храме Набары, принялся трясти свой кошелек, надеясь наскрести на твою ночь любви. Поверь мне, деточка, уж я-то знаю толк в женской красоте. Мотай на ус, Малышка.
Еж и Нок тоже стали называть новенькую Малышка. Так ведь гораздо удобнее.
– Имена мы сами придумываем, – деловито начал пояснять Еж, когда, выкупавшись, все трое устроились на плетеной из травы циновке у самой кромки беспокойного моря, – мы ведь рабы, а рабам имена не положены. Ну, настоящие имена, которые заносятся в городскую Книгу живущих у старейшин города. Меня Нок назвала Ежом, потому что раньше я был злым и все время ругался. Она говорила, что я колючий, как еж. А мама Мабуса давала мне подзатыльники. – Еж усмехнулся, зачерпнул горсть теплого желтого песка и насыпал на свой смуглый живот.
– А Травка? – несмело спросила Малышка.
– Ее назвала Нок. Надо же было как-то звать ребенка. Хотя вообще-то, – Еж понизил голос и оглянулся, после продолжил: – это девочка храма духов Днагао. Она страшная, и ей имя не положено. Она – Без Имени. Девочка Без Имени. Только молчи об этом. Иначе сама увидишь, что случится. Сама увидишь.
Нок торопливо дотронулась до браслетов, после поднесла руку к губам, провела по ним, сжала в кулак, выпустила что-то невидимое в воздух перед собой и проговорила:
– Заберите, духи, все плохое, пошлите хорошее. Еж, не говори, а то – сам знаешь. Давайте лучше поедим. Мама Мабуса нам сложила в котомку лепешек, жареной рыбы, огурцов и немного перца. Ешь, небось у себя на родине и не видала такого.
Малышка дернула плечом. Схватилась за кусок еще теплой лепешки и широко распахнула глаза, когда увидела три большие рыбины с хрустящей корочкой.
– Это повар на обед нажарил рыбы. Сварил казан плова, но его неудобно носить в котомке. Еды тут хватает, море всех кормит. Да и земля щедрая, хоть и оранжевого цвета, – пояснила Нок.
Какое-то время все жевали молча. Ласково плескался у ног неугомонный прибой, изредка кричали чайки, отбирая друг у друга рыбу. На противоположной стороне бухты качались огромные корабли, темнели их влажные бока и реяли разноцветные флаги на мачтах. Еж бы мог много рассказать об этих флагах, он хорошо ориентировался в картах и расположении островов. Знал, как удобно пройти в бухту, где находятся мели и куда направляются течения. Он умел ловко и быстро ловить рыбу, и мама Мабуса нередко посылала его в ночь на мол, на рыбалку.
Да и почему бы Ежу не знать все о кораблях и островах, если он каждый вечер прислуживал морякам и капитанам в таверне, впитывая, как губка, их рассказы, разглядывая карты, которые они стелили на столах, и смеялся их шуткам, крепким и соленым, как морские волны.
Нок тоже хорошо разбиралась и в морских байках, и в картах. Но ее это мало интересовало. Негоже девочке, которую растят для храма Набары, показывать свою грамотность. Не для того наносили ей на предплечья цветочки, чтобы она демонстрировала свой ум. Не ум ценен в девушке, а красота. Красота – вот то достоинство, которое придает ей ценность в глазах мужчины.
Потому, развалившись на теплом песке, Нок щурила глаза от солнца и наслаждалась покоем, не обращая внимания на то, как Еж перечисляет названия всех кораблей, что стояли на рейде в бухте Линна.
– Вы никогда не думали о том, чтобы убежать? – вдруг спросила Малышка.
Она уже управилась со своей рыбой и теперь хрустела огурцами, заедая их лепешкой.
– А зачем? – удивился Еж. – Куда ты пойдешь? Тут у нас еда, работа и крыша над головой. Мы на своем месте. А если убежим, кому мы будем нужны? У нас даже нет имен. И дырка в носу всегда будет свидетельствовать о том, что мы – рабы.
– Да, Малышка. Тебя поймают на первой же дороге, изобьют плетьми и поставят клеймо. И вместо хорошего места хозяин продаст тебя на плантации или галеры. Тогда света вообще не увидишь. Будешь махать веслами… Ну, галеры – это для мужчин, конечно. Женщин отправляют на плантации. Лучше и не думай о том, чтобы сбежать. Да и к чему это? Тебе тут понравится, это точно.
Нок внимательно глянула на Малышку и вздохнула. Глупость какая – сбежать. Рабство – это навсегда. Раз однажды пробили ноздри, то все. Дырка будет всю жизнь напоминать о неволе. И можно только молиться духам, чтобы вместо медного колечка там оказалось серебро, вот как сейчас у Нок и Ежа. Серебро показывает статус раба у своего хозяина. Это значит, что хозяин состоятельный, а раб – старательный и дорогой. И его – этого раба – ценят в доме хозяина. А еще лучше, когда в носу появится золотое колечко. Это будет означать принадлежность к храму. Только храмовые рабы обладают особым положением, к ним относятся, как к свободным. Им даже дают имена.
Совсем скоро Нок получит и золотое кольцо в нос, и новое имя, которое занесут в Книгу: пусть и не в Книгу старейшин города, а в Книгу богини любви. Что может быть лучше для рабыни?
Дети возвращались в Корабельный двор обходным путем. Хотели показать Малышке все городские улицы, которыми можно выйти к дому.
– Смотри и запоминай, – велел Еж, – завтра обязательно свожу тебя на пристань, чтобы ты посмотрела на корабли.
– Еж просто мечтает, чтобы его купил помощником какой-нибудь мореплаватель, – пояснила новенькой Нок. – Но поверь мне, Ежик, мама Мабуса никогда тебя не продаст. Второй раз такого хорошего рыбака ей уже не купить. Дорожит она тобой, вот что! Потому нечего на корабли и заглядываться.
– А это не твое дело! – сердито крикнул Еж. – Сам разберусь, без тебя!
– Конечно без меня. Меня скоро с вами уже не будет. – Нок победно улыбнулась.
– А я накоплю денег и куплю одну твою ночь, – не унимался Еж.
– Начинай уже сейчас копить, потому что долго придется это делать. Небось, аж до старости. Я собираюсь стать самой первой и самой дорогой рабыней в храме.
– И потеснить Лунную Дорожку? Думаешь, она тебе это позволит?
– Ее время скоро закончится. Молодость не вечна. Она начнет стареть, а я все еще буду молодой.
– Ну что ж, посмотрим, – миролюбиво заключил Еж.
Все в городе знали о красоте самой дорогой рабыни храма, которую звали Лунная Дорожка. Ее ночь первым делом покупали капитаны, едва встав на якорь в бухте. Это стало обычаем. Считалось, что такая ночь приносит удачу в денежных делах. Даже поговаривали, что сама Лунная Дорожка приносит удачу.
– Возможно, Еж прав, обойти такую рабыню будет не просто…
Но ведь недаром Хамуса говорила, что у кого еще есть такие глубокие и красивые глаза, как у Нок? Кто еще может похвастаться смуглой кожей лица, на фоне которой глаза – как ясные озера чистой воды? Девушка сама много раз разглядывала себя в зеркало и любовалась своими глазами, полными, безупречно очерченными губами, тонким носом и крохотной ямочкой на подбородке. Ее лицо красиво, юно, свежо. Она вполне может затмить Лунную Дорожку. Ведь до сих пор духи Днагао посылали ей только удачу. Может, они и в будущем не отвернутся от нее?
Дети прошли через узкие, грязноватые улочки рыбаков, что спускались почти к самому морю. Глинобитные хижины, крытые соломой, покосившиеся ветхие заборчики и крохотные огородики в несколько грядок…
– Тут живут те, у кого нет своей лодки. Они нанимаются ловить рыбу к более состоятельным. Но зато эти люди свободные, их никто не имеет право продавать, – пояснил Еж и задумчиво почесал голое смуглое брюхо.
Он был в одних темных шароварах, на его тонкой длинной шее болтался деревянный простенький кулон на шнурке. «Удача моряков» – плоская раковинка, маленькая, розовая, хрупкая. Стоил этот кулон четвертину медного гроша, потому что таких раковин на берегу было полным-полно. Собирай сколько хочешь. Свой талисман Еж сделал сам – нашел раковину, аккуратно проделал в ней дырочку и продел в нее шнурок.
Троица поднялась выше, и вот улицы стали шире, чище и наряднее. Деревянные дома с резными перилами и крашеными калитками. Повозки со смазанными колесами, сытые лошади. Смуглые крикливые дети, играющие в камушки и палочки прямо под ногами.
На Нок, Ежа и Малышку никто не обращал внимания – весь город знал маму Мабусу и ее рабов тоже.
Они вышли к рынку. Нок завернула в проулок, ведущий к Корабельному двору. И тут она первый раз увидела его – Незнакомца. Сначала просто почувствовала на себе чей-то взгляд. Повернула голову и встретилась с черными, непроницаемыми глазами. Черная борода, широкая черная шляпа, надвинутая на лоб. Длинный кафтан с широкими бортами – и это несмотря на жару. Черные высокие сапоги.
Мужчина стоял на перекрестке, прямо перед детьми и пристально смотрел на Нок. Тяжелый, сильный взгляд, казалось, проникал в самое сердце. Таким взглядом можно сглазить, наслать порчу или даже смерть.
Незнакомец не говорил ничего, просто смотрел, и не понятно было, что ему надо. Ни Еж, ни Малышка, видимо, не обратили на него внимания. Они шли дальше, Еж что-то выискивал на мощенной камнем дороге.
А Нок замерла. Она немного отстала от своих спутников. Беспокойство охватило девушку с такой силой, что ее ладони вспотели и над бровями выступили капельки пота. Что надо этому мужчине? Почему он смотрит на нее так, точно она разноцветная птица с далеких островов? Какой ужасный человек…
Нок опустила глаза и бросилась догонять своих друзей. Подошвы ее деревянных сандалий сухо защелкали по камням, и эти звуки вернули ее к реальности. Вот глупая, испугалась приезжего человека… Мало ли, кто он? Может, пришел издалека, из тех мест, где правят рыцари Ордена. А там женщины всегда ходят с покрывалом на голове, в длинной черной одежде. А тут – на тебе: красивая девочка в шароварах, в тунике, без покрывал, с длинными косами. Вот и уставился…
Только не поднимать глаза. Только не смотреть в лицо бородатому человеку. Взгляд у него тяжелый и страшный.
– Ты видел его? – тихо спросила Нок у Ежа, когда они почти подошли к Корабельному двору.
– Кого? – удивился Еж.
– Бородатого этого. Что стоял на перекрестке. Страшнючий такой, глазищами сверкает.
– А… Да, видел. Странный человек. Должно быть, приезжий. Не обращай внимания.
В Корабельный двор заходили через черный вход. Там, где стоит печь, и повар Тинки-Мэ печет свои вкусные лепешки. Правда, Еж умудрился подбежать к парадному входу и провести рукой по бушприту деревянной статуи корабля. Ведь все знают, что это приносит удачу.

#5. Нок

– Вечером мы помогаем маме Мабусе с посетителями. Днем тоже, когда слишком много людей. Вытираем столы, носим воду. Ты сама увидишь. Так что давай, ешь скорее и пошли. Мы нужны в главном зале. Будешь учиться, – велела Нок Малышке, когда они оказались в своей хижине.
Мама Мабуса принесла большой кувшин молока, и Нок, напоив Травку, вывела ее во двор. Достала новенькие сандалии, украшенные деревянными бусинами и ракушками, и расшитую бисером тонкую тунику, присобранную у горловины. Тщательно расчесала и переплела свои длинные косы.
– Мама Мабуса хочет, чтобы мы выглядели красиво, когда прислуживаем в зале, – пояснила Нок, – хотя от Ежа такого и не требуют. Он мальчик, и не должен никому нравиться. Дальше все просто. Обслуживать людей за столиками, приносить полные кружки пива и широкие тарелки с вяленой рыбой. Вареных крабов со специальными травами. Небольшие мисочки с рисом и с соусами. Не забывать улыбаться и быть внимательной, чтобы ничего не перепутать, не разлить, не уронить. Если приспособиться, то вполне можно управляться.
Многих посетителей Нок знала довольно хорошо. Например, вот этого моряка с густой черной бородой и красными щеками. В правом ухе у него качалась тяжелая золотая серьга, расшитый серебром пояс обтягивал огромный живот. Кошелек, прикрепленный к этому поясу, никогда не оказывался пустым. Это был Нитман, владелец нескольких лодок. Один из самых состоятельных людей города. В Корабельный двор он заглядывал нечасто, но уж если заходил, то засиживался допоздна, пил много, а говорил еще больше.
Вот и сейчас он шумно отхлебнул из кружки пива и продолжил начатый разговор:
– Те времена недаром прозвали Горькими. Сколько народу полегло в той войне? Тысячи. Города сожгли, деревни – все, что было на границе. Верхние маги тогда добрались до самой столицы Нижнего королевства. И неизвестно что было бы, если бы не Великий маг Моуг-Дган. Вот кому мы обязаны тем, что Верхние маги и орды проклятых  не добрались до Свободных Побережий. И очень плохо, что у нас до сих пор нет храма Моуг-Дгана. Потому что это был могущественный маг, и таких больше не будет. Я бы принес козленка на жертвенник в его храме.
– Ну, так, может, еще построят, – ответил ему рыжеватый худощавый мужчина с подвижным длинным носом. Это был боцман всем известной «Бури», что только вчера стала на якорь в бухте Линна. – Возводить храмы – хорошее дело.
– Разленились вы, дери вас зменграхи, – из-за соседнего столика поднялся Нгац – старейший лоцман, давно уже списанный на берег и обитающий в порту. Жил он тем, что давал непрошенные, но дельные советы, да имел команду грузчиков, которые страшно ругались, но работали быстро и четко. – Ленитесь в храмы ходить, ленитесь. Когда были последний раз на горе, в храме Вакуха? Когда последний раз приносили ему хотя бы курицу, ленивые ваши брюхи? Вот к Набаре бегаете, золотишко ваше носите. Конечно, и это надо делать. Но Вакух – бог войны. А вы, значит, перебирая вонючие рыбьи потроха, совсем о нем забыли. А к кому вы ходили каждый день во время Горьких времен? К кому ползли на брюхе, таща свои кошельки? Кого просили защитить от проклятых  и Верхних магов? Мир тогда сошел с ума, но много ли времени прошло с тех пор? Говорят, что Дверь проклятых  закрыта, что суэмцы сняли свое проклятие и поднялись с колен, что мир пришел на земли, и что Великий дракон Гзмарданум уже никогда не потревожит города и деревни. Так что теперь можно строить на пепелищах, забыть старых богов и только и делать, что ходить к Набаре, а жрецам Вакуха и хлеба нынче себе купить не на что?! И они, значит, вместо того, чтобы возносить молитвы богу войны, на коленях грядки копают. Дери вас зменграхи! И матерей ваших бестолковых, за то, что не вколотили ума в ваши маленькие головы!
– Ну, разошелся… – пробормотал рыжий боцман «Бури».
– Ну-ну, Нгац, нечего нас обвинять, – мама Мабуса, подбоченясь, вышла из-за прилавка. В свете масляных ламп блеснули ее крупные коралловые бусы. Длинная юбка задвигалась, зашелестела, ладно обтекая крутые бедра смуглой женщины. – Сейчас мирные времена, и пусть боги войны не обижаются на людей. Когда солнце поднимается каждый день, мужчины думают о любви и усладе, а не о войне. О хорошем улове, удаче и кружке доброго пива в хорошей компании. Это правильно, Нгац. А старые боги пусть начинают покровительствовать удаче. Тогда и им понесут золото.
Старый лоцман уже был изрядно пьян, потому слегка качнулся, прижал палец к губам и зашипел:
– Ш-ш-ш-ш, глупая баба, ш-ш-ш. Не слышат вас пока рыцари Ордена. И вы их не слышите, – при этих словах он вытаращил глаза и понизил голос.
Воцарилась тишина: перестали стучать кружки, смолкли смех и разговоры.
– Вы их не слышите, а они о вас думают, клятые идолопоклонники. Придут, придут сюда рыцари Ордена и сожгут храм Набары, а всех девочек подстригут коротко, оденут в черное покрывало, в длинные черные юбки и заставят молиться Всем Знающим. Вот тогда, когда их кони, закованные в железо, пройдут по вашим полям и улицам… ш-ш-ш, – снова зашипел Нгац, оглянулся на дверь, словно рыцари в железе уже стояли на пороге. – Вот тогда вы вспомните о Вакухе. Но будет поздно, потому что и его храм сгорит в огне. Орден Всех Знающих – вот что ждет нас. Попомните мое слово, попомните. А Моуг-Дган больше не придет. Потому что вы даже храма ему не построили. Ни одной дрянной курицы не принесли ему в жертву, ни одного медного гроша, дери вас зменграхи! Дери вас всех зменграхи!
Последние слова Нгац прокричал хриплым голосом, рухнул на стул и поднес кружку с остатками пива ко рту.
В зале все еще стояла тишина, такая гнетущая, что Нок, взяв в руки поднос, замерла и пугливо оглянулась на дверь. Вдруг и правда стоят во дворе рыцари в железе?
– Вот что бывает, когда запиваешь стылую пивом, – проговорил кто-то в углу зала.
Нгац только поднял руку с вытянутым указательным пальцем и потряс ею в воздухе.
– Да хранят нас духи Днагао, – громко сказала мама Мабуса, – уж им мы жертвы всегда приносим. О милости всегда просим. Так что гневаться им не за что. А уж если они не смогут защитить нас от рыцарей Ордена, то никто не защитит. И нечего зря кричать во время славного вечера, когда народ отдыхает от работы. Давай, Нок, не стой, неси поднос. Нечего глаза пялить на дверь. Ночь теплая и хорошая, море спокойное. Выпьем за тех, кто завтра поднимает якорь.
– И то дело, – тут же согласился рыжий боцман, взял двумя пальцами кусочек рыбы с подноса, макнул его в соус и закинул в рот.
– Принеси мне, Нок, еще пива, – попросил Нитман, – вот на кого любо глянуть, скажу я вам всем. Отличная выросла девчонка у тебя, Мабуса. Где еще такую найдешь?
– Что, нравится моя девочка? – засмеялась женщина, и большие кольца сережек в ее ушах быстро закачались в такт смеха.
– Ох, и нравится. Но боюсь, что денег у меня не только на ее первую ночь, но и на десятую не хватит. Клянусь рыбьим королем Гуссом, дорого будет стоить любовь нашей девочки. Ишь, какие глазищи у нее, точно звезды.
Нок покраснела, опустила голову, поставила перед боцманом пару кружек пива и вернулась к прилавку.
– Подстригут ее рыцари Ордена, – вдруг снова заговорил Нгац. Он произносил слова медленно, ворчливо и глядел прямо перед собой. – Подстригут, натянут черное покрывало и заставят день и ночь молиться Всем Знающим. Никто не познает ее любви, потому что для рыцарей любовь жриц Набары – страшный грех. Черный грех. Черной грешницей назовут они Нок, помяните мое слово. И закончит она свои дни в каменном мешке, день и ночь вознося молитвы. Еще они заставят ее работать в поле. А поля у рыцарей огромные. Собирать урожай, молоть. Вот что будет делать Нок. И замаливать, замаливать свои черные грехи. Смотрите, что ждет вас! – последнюю фразу Нгац выкрикнул, точно выплюнул в зал. – Дери вас зменграхи! Всех вас!
– Вот же пьянчуга, – со злостью сказала мама Мабуса и перестала улыбаться. – Что это ты тут каркаешь? Ты что, ведунья Хамуса, что ли, почему мы должны тебе верить?
– Да-а-а, ведунья, – Нгац снова понизил голос и заскрипел, точно не смазанная телега, – а она предсказала… Помните? Помните, что она видела на празднике Золотых колокольчиков четыре года назад? Коней, закованных в железо, видела она. Вот тут, на наших улицах, у наших храмов. Кони в железе! Бойтесь их, люди!
Из дальнего угла поднялся молодой веселый моряк, обнял за плечи Нгаца и пробасил, весело и торопливо:
– Пошли, почтенный, выйдем. Ночь теплая, звезды высокие. Пойдем, вознесем молитву духам. Я проведу тебя до дома, пошли.
Нгац уперся, но моряк, несмотря на ласковый голос, обладал недюжинной силой. Сопротивляться ему было бесполезно.
– Благодарствую тебе, Дарик, – тут же спохватилась мама Мабуса, – забери ты этого болтуна, иначе того гляди переругаются все тут.
Малышка, жмущаяся в углу у прилавка, тихо спросила Нок:
– Он всегда так?
– Нет, просто напился. Что-то нашло на него. Не к добру это, ой, не к добру. Завтра на рассвете две галеры поднимают якоря. Капитаны судов сейчас в зале, и очень плохо, что перед отплытием кто-то вспоминает о прошлом. О Моуг-Дгане, например. О нем не принято вспоминать на ночь глядя. Или о рыцарях. И ты молчи, не задавай вопросы, иначе получишь тумаков от мамы Мабусы. Не вздумай ее ни о чем спрашивать. Делай вид, что тебе все понятно.
Малышка торопливо закивала и провела пальцами правой руки по браслетам.

#6. Нок

Нок хорошо знала, что не к добру это – вспоминать на ночь глядя о рыцарях Ордена.
Дурные предчувствия одолели ее, едва она вернулась к себе в хижину. Вспомнился странный Незнакомец, что рассматривал ее сегодня днем. Вернее, уже вчера, потому что ущербная, половинчатая Аниес опустилась за холм, и только Маниес, кособокий, полнеющий, висел над бухтой.
Скоро утро, и надо отдохнуть хоть несколько часов. Обычно Нок и Еж спали в полуденное время, но вчера им не удалось, потому что бегали в храм, после купали Малышку и задержались на пляже. Потому сейчас они просто валились с ног от усталости.
И вздумалось же этому глупому Нгацу болтать ночью о страшном. Накаркал, проклятый, ее судьбу. И все плохое. Нет, надо непременно проснуться на рассвете и сходить к ведунье Хамусе, она обещала кинуть кости для Нок. Кости, предсказывающие будущее. Чтобы знать наверняка, по-прежнему ли будет благосклонна судьба к девушке, как это было всегда.
Никто не познает ее любви… Вот что сказал глупый Нгац. Черная юбка, черное покрывало на голове. Это цвета смерти. Черными флагами покрывают моряки трупы врагов, когда скидывают их в море. Черное – знак рыбьего короля Гусса, что поднимает волны, опрокидывает корабли и требует от рыбаков живой дани. Что может быть ужаснее черного цвета? Ничего…
Не к добру это все, ох, не к добру… Как же заманить добро в свою жизнь?
Нок торопливо умывалась во дворе, около колодца, стирая едва заметную черную подводку с глаз. Вода брызгала на пальцы ног и от этого, почему-то, бежали мурашки по коже. Сад тонул в темноте. Большая шелковица заслоняла ветвями звезды и чуть слышно шелестела, точно листья ее переговаривались между собой. Что знают ветви шелковицы? Что они видели в своей жизни?
А вдруг страшный Незнакомец притаился где-то тут, в темноте сада, и смотрит сейчас на Нок, ожидая, когда она сбросит тунику, чтобы смыть с себя дневной пот и морскую соль? Вдруг он только и жаждет того, чтобы выпить из нее все жизненные соки и всю красоту? Недаром он так странно смотрел на нее сегодня вечером…
Страх, точно миллионы черных муравьев, задвигался внутри девушки, расползаясь по всем венкам и жилкам. Дрожащими руками Нок поливала себя водой, тряслась и все оглядывалась вокруг. Прикасалась к браслетам и шептала:
– Да сохранят духи… да сохранят духи…
Наконец, вытерев тело грубой хлопковой тканью, она набросила тунику и кинулась к хижине напрямик, через редкие грядки с помидорами и смородиновые кусты. Споткнулась о выложенную камнем дорожку, вскрикнула от боли, но не остановилась.
Уже на пороге услышала тихий голос Ежа, рассказывающий Малышке:
– Одиноких королевств всего два, ты знаешь. Верхнее, где правят маги, и Нижнее, где правят рыцари Ордена Всех Знающих. А когда-то было по-другому.
Скрипнув дверью, Нок нагнулась, прошла через низкий проем и села на край хлипкой, деревянной кровати. Всего кроватей в хижине было две – для Ежа и для Нок. Травка спала в ногах у девушки. Малышка, видимо, будет спать с Ежом, больше-то негде. Это пока… Пока старшая Нок не уйдет в храм Набары.
Еж продолжил свой рассказ:
– Давным-давно в Нижнем королевстве тоже поклонялись духам Днагао, и храмы у них стояли. Но случилась война, и Верхние маги напали на королевство. Они считались тогда непобедимыми. Колдовство у них было сильное.
Нок снова дотронулась до своих браслетов. И чего это Еж разболтался ночью? Не спится что ли болвану? Девушка сбросила тунику, нисколько не смущаясь своего друга. Да и кто ее разглядит в кромешной тьме хижины? Окна, выходящие в сад и не закрытые ставнями, зияли темнотой, а Маниес и Аниес остались где-то в небе, над крышей. Ни одного луча не проникало в дом.
Грубая серая рубашка до колен, в которой Нок ходила днем, когда помогала маме Мабусе, отлично подходила для сна. Натянув ее на себя, Нок села на кровать и, сузив глаза, всмотрелась в темноту. Травка уже спала, свернувшись в клубок на другом конце набитого травой тоненького матраса.
– И вот тогда разразилась страшная война. Верхние маги умели убивать, не вытягивая мечи из ножен. Только одним колдовством высасывали они жизнь из людей. Там, где они проходили, оставались мертвые деревни. Все боялись Верхних магов, и никто не мог им противостоять. И в этот момент появился Великий маг Моуг-Дган. Он пришел с северных земель, оттуда, где живут проклятые . Он победил всех Верхних магов и всех проклятых . Моуг-Дган оказался таким сильным, что его колдовство поглотило колдовство и тех, и других. Он восстановил мир и сказал, чтобы все люди работали и делали добро. Тогда война не вернется. А уже после земли Нижнего королевства захватили рыцари Ордена Всех Знающих. Построили свои храмы, и до сих пор строят. Они требуют, чтобы все на них работали и поклонялись только их Знающим. Они говорят, что остальные боги – это плохие боги.
– Я знаю, – едва слышно шепнула Малышка.
– Ты чего разболтался, Еж? Ума что ли не стало? Хватит того, что пьяный Нгац болтал сегодня вечером – да хранят нас всех духи, – а иначе сам знаешь… и так неспокойно мне что-то… Спите лучше, пока Травку не разбудили.
Нок легла, но, несмотря на усталость, сна не было. Только иссушающая тревога жгла душу. Чудились в комнате какие-то шорохи. Видать, скреблись мыши, но воображение рисовало ужасных животных. Или еще что страшнее…
Нок перевернулась несколько раз на кровати, вздохнула. Надо заснуть и не проспать рассвет. Ведунья Хамуса будет ждать ее нынче утром в своем доме.
Вдруг в темноте девушка разглядела, как медленно поднялась с кровати Травка. Села, свесила ноги, подняла лохматую голову и издала низкий, булькающий рык.
Началось… Не зря, не зря ее терзали предчувствия…
Нок кинулась к Травке, но та рухнула на пол и подняла страшный вой. Звуки были жуткими, нечеловеческими. Будто не девочка пяти лет издавала их, а выло какое-то яростное животное. Руки Травки задергались, задрожали и застучали о деревянный пол хижины. Ноги точно пустились в дикую бессмысленную пляску. Голова замоталась с бешеной скоростью из стороны в сторону.
Это припадок падучей…
Нок попробовала поймать руки Травки. Не сразу, но ей это удалось. Прижать со всех сил. И ноги тоже.
Где-то в темноте заплакала Малышка, испуганная воем. Еж торопливо прошептал:
– Ну же, давай быстрее…
Хорошо ему говорить там, у себя на кровати. А Травка уже умудрилась попасть ногой по подбородку Нок. Успевай только уворачиваться. Девушка навалилась животом на девочку, прижала коленями ее ноги и со злостью зашептала слова заклинания. Только бы сработало…
Дверь хижины резко распахнулась, и на пороге появилось странное существо. Черное, лохматое, с горящими глазами. Стояло оно на четырех лапах, но его большая голова вовсе не походила на голову пса. Вытянутая морда, маленькие ушки. Горящие желтым глаза. Тварь глухо рыкнула, и Нок поняла, что сейчас она войдет в хижину и тогда…
Сбившись, Нок принялась заново читать заклинание. Торопливо проговаривая слова, она сильнее вдавливала Травку в пол. В то же время все силы ее души были направлены на дверь. Только бы животное не вошло, только бы не вошло.
Замолчала Малышка, перепуганная до полусмерти. Привычный к такому Еж тоже молчал.
Животное на пороге не двигалось. Его ярость казалась горячей и страшной, и ее, эту ярость, нельзя пускать в хижину. Удержать на пороге изо всех сил. Возвести стену между животным и детьми. Прочную невидимую стену. Нок представляла ее себе очень ясно. Выговаривая последние слова заклинания и чувствуя, как успокаиваются руки и ноги Травки, она думала только о невидимой стене. Это помогало.
Представить стену. Произнести заклинания и думать о стене. Успокоиться. Унять волнение, тревогу и пожирающий страх. Стена прочная, животное не пройдет сквозь нее. Девочка замолчит. И наступит наконец тишина…
Травка задышала ровно, с короткими промежутками между вдохами. Закрыла глаза, разжала кулаки. Обозначились ямочки на ее худых щеках и перестали лихорадочно блестеть черные глаза. Разошлись черные брови, лоб стал гладким. И не скажешь, что эта девочка секунду назад рычала не по-людски.
Нок медленно выдохнула, села. Теперь можно спокойно дышать. Животное, стоявшее на пороге их хижины, пропало. Растворилось в ночи, точно его и не было.
Вот и славно… Вот и хорошо…
– Что… что это было? – тихо всхлипнув, пробормотала Малышка.
– Это химай, – тут же ответил Еж, словно торопился показать свои знания, – он приходит сюда, когда Травка так кричит. Не всегда, только в самые темные ночи, когда нет полнолуний. Лишь Нок может его остановить.
– Когда ты уже прекратишь болтать? – устало спросила девушка.
Она подняла Травку, грубо кинула ее на кровать и села рядом. Та даже не пошевелилась. После таких припадков она спала чуть ли не целый день, до самого вечера. Не ворочалась, вообще не шевелилась, словно мертвая.
– Прости меня, Нок. Мне не следовало ничего говорить на ночь, – тут же согласился Еж, – я просто хотел рассказать новенькой…
– Все. Спите. Пока не пришел кто-нибудь еще.
Усталость оказалась такой сильной, что не хотелось ни говорить, ни ругать глупого Ежа. Меньше бы болтал – меньше было бы неприятностей. Хорошо еще, что удалось отвадить химая. А если бы он вошел и перегрыз тут всех? Мало что ли таких случаев было в городе? С химаями никто не может справиться, их даже толком никто не видел при дневном свете. Нок никому, ни одной живой душе, не рассказывала, что эта тварь приходит к ним ночью. Иначе выгонят не то что из Корабельного двора, а из Линна. В пустыню, подальше от людей. Чтобы не притягивала в город химаев. И Нок выгонят, и Ежа, и Травку эту дурную.
Вот кто на самом деле виноват во всех неприятностях. И за что девушке такое наказание? За что свалилась на нее эта противная девчонка?
Иногда, в такие вот ночи, Нок отчаянно желала Травке смерти. Правда, не выпускала это желание наружу, сжимала внутри. И думала, думала: хорошо ли желать кому-то смерти? Моуг-Дган учил делать добро, но для Травки настоящим добром была бы возможность умереть. Потому что это не жизнь, а что-то страшное. Девочка не говорит и не играет. Даже прямо в глаза не смотрит. Ни одного ясного желания, ни одного внятного слова.
За два года Нок ни разу не слышала голоса Травки. Только жуткий вой по ночам, во время приступов. Зачем жрецам такое страшилище? А именно им она и была… и если быть честной до конца, то девушка больше боялась не химаев, а ее, этой пятилетней девочки с темными неподвижными глазами.
Скорее бы уже отправиться в храм Набары. Лучше отдавать свою любовь, чем делать такое добро, от которого всем страшно.
Нок почувствовала, как дремота все-таки одолевает ее. Она перевернулась на бок и сунула ладонь под щеку. Уже погружаясь в пучину сновидений, девушка на мгновение увидела странную картинку. Как видение, вспыхнул перед ней огненный круг, в середине которого ярким желтым песком были выложены странные фигуры. Сама Нок стояла в этом круге, выкрикивала заклинание, которое читала Травке. А незнакомый голос шептал: «Должны набраться сил».
Видение мелькнуло и пропало. Сон навалился на девушку, и сил думать о кругах, песке и заклинаниях у нее совсем не осталось.

#7. Нок

Дневное светило еще не успело подняться из-за холмов, когда проснулась Нок. Дорога ей предстояла неблизкая, потому мешкать не стоило. Медленно светлеющее небо убегало вверх, и на его фоне темнели шелковица и абрикосы. Стряхивали редкую росу кусты смородины и хрупкие листики ежевики.
Линн растянулся на четыре холма. На самом высоком из них цеплял крышами облака и поблескивал мелкими окошками храм духов Днагао. У подножия находился рынок, а чуть в стороне, на пути к бухте, расположился Корабельный двор мамы Мабусы.
Хижина ведуньи Хамусы пряталась за дубовым лесом Всех Предков, что темнел за городом на пологой, похожей на рыбий плавник, горке. Идти надо было на юг, за Песчаную косу, через побережье и ряды лодочных сараев. Старые люди говорили, что в древние времена в том лесу хоронили погибших во время Первой большой войны с проклятыми . Ходили слухи, что духи погибших тоже были проклятыми, а потому покоя не получили и бродят теперь по лесу, плачут и пугают неосторожных путников.
У ведуньи Хамусы для защиты от проклятых  было специальное ожерелье и старый посох с особым набалдашником, сделанным из крысиного черепа. Священное животное обладало особой способностью отпугивать духов, так считали даже жрецы храмов духов Днагао.
У Нок не было ни специального ожерелья, ни особого посоха. Только грошовые браслеты на руках. Потому, встав еще до восхода – едва-едва посерело небо на востоке, – она нарвала полную корзинку красной, похожей на бусы из коралла, смородины. Невелика жертва, но все же дань уважения духам. И что-то останется для ведуньи Хамусы, к ней тоже не следует приходить с пустыми руками.
В другой туес Нок торопливо нарвала шелковицы, пачкая руки до запястий в липком черном соке. После так же поспешно сполоснула ладони и вернулась в хижину. Переоделась в длинную цветастую юбку с множеством ярких оборок и розовую рубашку с короткими рукавами и шнуровкой у горловины.
Пора, пока все спят. Надо успеть вернуться, работа ждать не будет. Дело всегда должно делаться – так всегда говорит мама Мабуса.
Нок не шла – неслась, и яркая юбка развевалась вокруг ее ног, точно флаг на мачте корабля. Медленно светлело небо, тяжело вздыхало море, точно сбрасывая с себя остатки ночного морока, неровными горбами выступали из сумрака городские холмы. Тихо и безлюдно в это время на Песчаной косе. Рыбу тут не ловят, потому лишь песок шуршит под ногами да плещутся волны.
В дубовом лесу тоже тихо, даже странно. Деревья замерли – строгие, молчаливые, таинственные. Небо теряется за их ветками, и непонятные шорохи наполняют воздух. Шепчется, шепчется кто-то…
Ужас подобрался совсем близко, едва деревья сомкнулись за спиной Нок. Но идти надо – раз ведунья сказала, что можно ее навестить на рассвете, значит, можно. Значит, лес сейчас не опасен.
Нок боязливо оглянулась, подобрала одной рукой подол юбки, а другой стала выбрасывать ягоды из висящей на поясе корзинки.
– Я не с пустыми руками… – заплетающимся языком пробормотала она. – У меня есть приношение. Скромное, но ведь и я простая рабыня. Посмотрите, нос у меня проколот и сережка в нем. Я к ведунье Хамусе иду, она меня сама пригласила… Она вас почитает и всегда помнит о вас… Не трогайте меня, пожалуйста…
Шорохи усилились. На мгновение показалось, что дубы наклонились ниже, простерли могучие ветви и вот-вот вцепятся в волосы Нок. Сумерки сгущались за каждым стволом, клубились густым дымом и тянулись к Нок, точно призрачные цепкие руки.
Надо бы прочесть какое-нибудь заклинание, но в голове вдруг стало пусто и звонко. Точно в большом кувшине мамы Мабусы. Мысли исчезли, остался лишь огромный страх. Еще чуть-чуть, и Нок потеряет здравый ум, закричит, забьется в судорогах, как Травка.
В этот самый момент послышались шаги, и из-за темных стволов вынырнула ведунья Хамуса. Она махнула посохом, и клочья призрачного дыма исчезли.
– Не побоялась, значит, девочка. Вот и молодец, вот и молодец. Хорошее утро наступило, ничего не скажешь. Ветер свежий, море беспокойное. Облака нагонит к вечеру, помяни мое слово. И будет дождь ночью, вот увидишь. А этих шептунов не бойся, я вот их посохом стукну, если не угомонятся.
Ведунья повернулась и вновь скрылась за стволами деревьев, продолжая приговаривать:
– Дождь – это хорошо. Только вот кости мои ноют на непогоду. Ох, и ноют косточки старые. Скрипят, что твои шпангоуты в бурю… Зменграхам ваши потроха… а смородина твоя будет кстати, очень кстати. Шептуны – они не едят ягод, что ты. Ты бы им дохлых мышей захватила, вот тогда бы они порадовались. Только кто ж тебе даст мышей-то убивать среди бела дня? Да и грех это страшный – убивать священное животное… а шептуны мертвых священных животных любят, да… Им же тоже хочется иметь у себя священных животных, а они мертвые, и живое им не подходит… Такие вот дела… Не подходят им живые священные животные… Им надо мертвых… Мертвые к мертвым, живые к живым… Такие вот дела…
Нок торопилась, стараясь не отстать от ведуньи. К тихому бормотанию Хамусы девушка не прислушивалась, это не ее дело – слушать, что бормочет старая женщина. Они взбирались вверх, на еще один холм, туда, где лес становился густым и непролазным. Хижина ведуньи Хамусы была в самой середине леса. И как она осмеливается жить в таком страшном месте? Как не умирает от страха каждую ночь, слушая жутких шептунов?
Хижина ведуньи стояла на небольшой полянке. Окруженная со всех сторон огромными дубами, она опускала свою крышу чуть ли не до самой земли, и два небольших окошка темнели под этой крышей, точно два глаза под длинной шевелюрой. Живой казалась хижина Хамусы. Живой и страшной. Как и сам лес, в котором она находилась.
Нагнувшись, Нок прошла в темнеющий дверной проем и словно провалилась в жаркую, душную яму. Хамуса уже суетилась у очага: цепляла на крючок котелок с водой, разводила огонь. И все время что-то приговаривала. То ругала шептунов за то, что крепко напугали «ее девочку», то жаловалась на жару и желала поскорее дождя. То вообще начинала вещать что-то странное о мертвых костях, о погребении, о химаях, караулящих у границ, и о злобных драконах надхегах, что прилетели с севера и не дают покоя людям, работающим на плантациях.
О надхегах Нок и сама немало слышала. Откуда такая напасть на соседние холмы – люди не знали. Но заказывали служения в храме духов Днагао и поговаривали, что пора вызывать охотника на драконов. Только ему под силу прогнать тварей с облюбованных ими холмов. Надхеги – это не зменграхи, съедят человека в один присест. Морды у них огромные, и владельцы рисовых плантаций уже не раз жаловались старейшинам Линна на свои потери. Рабы гибнут, а это деньги. Деньги, которые владельцы плантаций теряют.
Наконец, когда весело затрещал огонь под котелком, а ягоды смородины оказались в кипящей воде, Хамуса установила на щербатом дубовом столе медную треногу. Каждая медная нога представляла собой узкое тело змеи и заканчивалась змеиной головой с высунутым раздвоенным языком. Посередине треноги, в глубокой испачканной золой чаше, Хамуса развела небольшой огонь, подбрасывая на тонкие прутики мелкий серый порошок. Языки огня от порошка тихо вспыхивали и потрескивали, точно живые.
– Ну-ка, девочка, закрой дверь, – велела Хамуса и добавила: – и не прячь от меня глаза. Сейчас можно, сейчас, когда я буду бросать для тебя кости, мне надо видеть твои глаза. Твои славные, синие глаза… где такие еще увидишь? Подобных глазок еще пойти и поискать в наших землях…
Хамуса нагнулась над столом, сдвинула немного треногу с полыхающим на ней крошечным пламенем и развернула кожаный свиток. Расстелила его на столешнице и провела по нему несколько раз смуглыми ладонями, разглаживая.
Внутри свитка, в самом центре, желтел нарисованный круг солнца с расходящимися во все стороны лучами. Лучи делили свиток на восемь одинаковых частей. В каждой части, выделенной тонкими штрихами, лежали города, леса, холмы и деревни. У самого солнца располагался Линн и еще три города Свободных Побережий, а от него расходились желтыми линиями дороги, разбегались тропки-ниточки. Леса, холмы, реки. Деревни, плантации, города. Кажется, весь мир развернулся на столе перед Нок.
Хамуса пробормотала еще какое-то заклинание и кинула что-то в огонь на треноге. Запахло резко и горько, тонкий дымок пополз к почерневшим балкам крыши.
Нок почувствовала, как ее начала бить крупная дрожь, застучало бешено в висках и разом вспотели обе ладони. Едкий запах наполнял ноздри, в горле першило. Хотелось кашлять, но Нок только осторожно хмыкала. Дымок над треногой становился гуще и темнее, а ведунья все бормотала и бормотала. На карту она бросила кожаный черный мешочек, откуда попросила Нок достать одну кость.
– Один кубик, девочка. Своей рукой достань один кубик, – низким голосом проговорила Хамуса, не глядя на Нок.
Просовывая руку в узкое отверстие мешочка, Нок поняла, что пальцы у нее дрожат, и она еле-еле удерживает теплую гладкую кость с твердыми гранями. Она вытащила ее и несмело подняла глаза на ведунью. Та, пробормотав еще одно заклинание – или молитву духам, кто знает? – взяла кость и кинула на карту.
Кубик покатился, бесшумно и легко пробежал через разделяющие лучи и лег ровно у города Линна.
– Что ты видишь на нем? – спросила Хамуса, не глядя на карту.
– Солнышко улыбается… – едва слышно пробормотала Нок.
На верхней грани кубика действительно красовался знак улыбающегося солнца.
Огонь на треножнике снова вспыхнул, черный дым повалил сильнее.
– Удача улыбается тебе. Первая кость – кость Судьбы. Она говорит о том, что твоя судьба – это улыбка солнца, что дает свою любовь каждому, несмотря на возраст и положение. Доставай вторую кость.
Нок еще раз опустила руку в мешочек. Теперь ей показалось, что кости нагрелись, стали теплыми, точно ожили. Не сразу, но ей удалось ухватить еще один кубик. Сама судьба наливалась теплом в ее пальцах, готовая раскрыть свои секреты прямо сейчас.
– Бросай… Узнаем, будет ли здоровье и долголетие в твоей жизни. Не подхватишь ли ты болезнь жриц Набары, от которой красота их вянет, а срок жизни уменьшается. Кидай, девочка, – голос Хамусы стал еще более низким и хриплым.
Нок чувствовала, что голова у нее идет кругом, а от нехватки свежего воздуха перед глазами пляшут черные точки. Дрожащими руками она осторожно кинула кубик на карту. Тот подпрыгнул, пару раз перевернулся и замер.
– Что ты видишь на нем? – тут же спросила Хамуса.
Почему она сама не смотрит на кубики? Почему именно Нок должна отвечать?
– Я вижу солнце… – послушно ответила Нок.
– Два солнца подряд – давненько я не встречала такой удачи в жизни человека. Доставай третью кость. Мы знаем, что тебя ждет храм Набары. Но все равно бросай. Это будет на место, где ты найдешь свой дом.
Нок вытащила кубик, ставший горячим и немного светящимся, и снова кинула его на карту. В этот раз Хамуса не задавала вопроса, а сама напряженно всматривалась в прыгающую костяшку. Поворот, еще один поворот, еще. Кубик укатился далеко от Линна, от холма Набары, от Свободных Побережий, поближе к Одиноким королевствам. У Каньона Дождей он замер, улыбнувшись еще раз знаком солнца.
– Третье солнце! – воскликнула Хамуса и отпрянула от столешницы. – Третье солнце! Только у одного может быть три солнца, только у одного… Дим-Хаар знает, знает… Он это сделал, да? Нок, отвечай, ты знаешь, кто ты?
Нок попятилась назад, опустила глаза, торопливо сложила ладони у груди и три раза поклонилась. Страх сковал язык и затуманил мысли… Это ее вина, что выпали три солнца подряд? Что она сделал не так? В чем провинилась?
– Три солнца… у этой девочки три солнца… – без остановки причитала Хамуса.
Ее голос вновь стал обычным, она сгорбилась. Суетливым движением ведунья кинула в огонь на треноге еще горсть каких-то сухих трав и зло велела:
– Бери еще кость! Ну, давай, раз огонь горит, карта тебе еще предскажет. Бери кость на первого мужчину. Кто даст тебе имя? Кому ты первому подаришь свою любовь и девственность?
Нок несмело просунула руку в мешочек и тихо вскрикнула. Камни обжигали, но ослушаться ведунью она не посмела. Закусила губу и вытянула горячий, светящийся кубик.
– Кидай! – громко велела Хамуса.
Кубик покатился по карте. На мгновение он замер, повернувшись гранью с изображением птицы в полете, после вдруг подпрыгнул, еще раз, еще. Каждый его прыжок становился все выше и выше. Кубик ударил в треногу, пылающую огнем, и та перевернулась, рассыпав горячие языки пламени на карту.
Хамуса вдруг вскрикнула и запричитала:
– Я его вижу… я вижу человека… он уже пришел за тобой, девочка! Это он, я знаю его… сильный, очень сильный… очень страшный… от него приходит беда… он приходит туда, где беда…
Кубик, все еще прыгающий по пылающей карте, подскочил и ударил ведунью прямо в лоб. Она закрыла лицо руками и заорала:
– Уходи! Уходи отсюда! Спасайся, пока не поздно…
Нок кинулась к двери. Уже на пороге она оглянулась и увидела, как Хамуса заливает водой из ведра пылающий стол, треногу и скамейки.

#8. Нок

Покрытая прошлогодними прелыми листьями земля убегала из-под ног и с предательски тихим шорохом съезжала вниз. Нок хваталась руками за стволы молодых дубов, что поднимались рядом с многолетними великанами. Корни вьющихся растений, выгибаясь, бесшумными змеями цеплялись за ее ноги, хватали за край юбки и требовательно замедляли движение.
Девушка понимала, что от ужаса она теряет здравомыслие, что надо остановиться и хотя бы оглядеться, но сил собраться и прогнать страх у нее не осталось. Поэтому деревья мелькали в бешеном беге, ветки хлестали по плечам, и думалось только об одном – поскорее бы оказаться на побережье. Подальше от зловещих деревьев, трескучего пламени в хижине Хамусы и… страшного предсказания.
Об этом Нок будет думать потом. Когда окажется в безопасности, переведет дух и успокоится. Тогда можно будет разобраться, что ждет ее в будущем. Хорошее или плохое… Доброе или злое… а пока – вперед! Сквозь деревья, через ямы и бурелом. Вперед, к плещущемуся прибою. Туда, где спокойно…
По узкой, едва заметной тропинке Нок сбежала с холма и только оказавшись в неглубоком и чистом овражке остановилась и перевела дыхание. Поправила юбку, долго и безуспешно отряхивая ее от листьев и мелких веточек. Убрала лесной мусор из растрепавшихся кос. Еще раз зачем-то отряхнула юбку. Выпрямилась, подняла глаза и… остолбенела.
Этот миг показался ей бесконечным и до странности безмолвным. Неслышно, совсем неслышно спускался с соседнего холма вчерашний Незнакомец. Черная шляпа с широкими полями надвинута на глаза, кафтан распахнут. Белая рубашка местами порвана и в ярких бурых пятнах крови. Он смотрел на Нок. В упор, не отрывая взора. И глаза его сверкали из-под полей шляпы, точно горящие угли в печи.
Страшные глаза страшного человека… Нок почувствовала, как в горле встал ком, и перехватило дыхание. Ей надо бежать, бежать от Незнакомца, но его пристальный взгляд завораживал, притягивал, и не было никаких сил сдвинуться с места. Что надо этому человеку? Что, дери его зменграхи, ему надо?!
Незнакомец остановился. Нок внезапно поняла, что уставилась на него, как глупая девчонка, а делать этого не следует. Она рабыня, а глядит на свободного во все глаза! Опустив взор, девушка медленно выдохнула. Сложила ладони вместе, три раза поклонилась. После, на всякий случай, поклонилась еще раз.
Хорошо, что поднимать глаза не обязательно, что можно не смотреть на Незнакомца.
– Проходи, девушка, – прозвучал низкий голос.
Краем глаз Нок с ужасом заметила, что мужчина ответил на поклон. Он слегка наклонил голову и вытянул руку в кожаной перчатке, показывая, что путь свободен. Девушка сдвинулась с места и глянула мельком на него. Перчатка в крови… Или ей показалось?
Огромный мешок в другой руке Незнакомца обтягивал что-то большое, круглое. Что-то, с чего капала кровь…
Подхватив подол юбки, Нок кинулась бежать, понимая, что умирает от страха и сердце вот-вот остановится. Духи, за что ей все это, за что?
Девушка не помнила, как добралась до Корабельного двора, как смывала пыль с ног и пот с лица. Еж давно проснулся, и в хижине только крепко спала Травка. И это не удивительно, после такой ночи и Нок бы сейчас легла и крепко уснула. До самого вечера, а еще лучше – до самого утра.
За что на нее свалилось столько неприятностей? Сначала глупое предсказание Нгаца, после непонятно как выпавшие кости. А в довершение всего страшный Незнакомец. Ведь у него на руках была кровь, и, судя по всему, это не его кровь. И в мешке была кровь. И не только кровь, а тела. Разрубленные тела людей или только их головы…
Кто он такой? Что делает здесь, в Свободных Побережьях? Вдруг он убийца? Есть же такие люди. Они не могут жить без убийств. Им это необходимо, они так получают свое собственное добро. Таким людям хорошо на войне, а если войны нет, они просто рыщут по дорогам и убивают бродяг, нищих или одиноких людей. Вот и этот – такой же убийца… а вдруг он присмотрел для себя Нок?
Чувствуя, как зубы выбивают дрожь, девушка стянула с себя юбку. Юбка – слишком нарядная одежда для уборки зала Корабельного двора. Надо надеть темно-синие, немаркие шаровары и голубую тунику. Косы она после переплетет. Солнце поднялось уже очень высоко, и мама Мабуса наверняка будет ругать ее за такую долгую отлучку. А что она ей скажет? Что ей выпало три солнца на костях ведуньи, а после кости сошли с ума и все в хижине загорелось? И это все из-за нее, Нок?
Хамусу в Линне все знают и все боятся. Ругать девушку за то, что она ходила к ведунье, мама Мабуса сильно не станет. Но что сказать о предсказании? Ничего себе, улыбка судьбы… Перевернутая тренога, пожар. И Незнакомец в довершение всех бед. Чтобы всем так судьба улыбалась, дери его зменграхи!
Нок, резко дергая гребнем, расчесала длинные концы кос и выскочила из комнаты.
Еж и Малышка домывали зал, скребя полы щетками изо всех сил. Сурово поджав губы, у выхода на улицу стояла мама Мабуса. Глаза ее сверкали ярче коралловых бусин, а сведенные к переносице брови сливались в одну густую полосу, черную, точно угли, что выгребает из печи по утрам повар Тинки-Мэ.
– И где это ходила моя Нок с утра? – громыхнула она, и Еж, вздрогнув, втянул голову в плечи.
Нок поклонилась, привычно сложив ладони, после ответила, не поднимая глаз:
– Ведунья Хамуса вчера велела с рассветом солнца прийти к ней.
– И что? Нельзя было сказать мне? Язык у тебя отсох или в голове осталось только кислое молоко? Вот уж дура так дура!
Мама Мабуса приблизилась и с силой щелкнула Нок по лбу. Пальцы у нее были крепкие и сильные. Почти мужские пальцы, и щелчок получился довольно ощутимый.
– И что сказала Хамуса? Ну?
Нок замялась, после сказала:
– У нее в хижине пожар случился. Плохо дело, очень плохо. Не к добру все это, так она сказала…
– Вот же глупая. Ладно, ступай. Сиди сегодня во дворе и не ходи никуда, ясно? Работы тебе хватит. Да, за этими двумя присматривай. И чтобы тихо было, иначе все кости вытрясу из вас, бездельники.
Мама Мабуса ступила на скрипучую лестницу, поднимающуюся на второй этаж, и проворчала, уже сама себе:
– Разбаловались они… привыкли, что все им потакают… Бегают по городу, точно вольные, а работа не делается. Выдеру я их за такие дела, только пусть окажется, что зал недостаточно хорошо вымыт или посуда не расставлена. Выпорю так, что шкура слезет, а новая не скоро нарастет.
Нок взялась за посуду. Перемыла все грязные еще с вечера кружки. Вытерла прилавок, полки. Тщательно вымела мусор с пола из-под прилавка. Ни Еж, ни Малышка ни о чем ее не спрашивали. Видать, поняли по лицу, что что-то случилось, и не приставали с расспросами.
Дети привели в порядок зал, натаскали к печи хвороста. Только после этого пристроились завтракать во внутреннем дворике, у колодца.
– Ну, как? – шепотом спросил Еж. – Что сказала Хамуса?
– Не могу тебе рассказать, – тихо ответила ему Нок, – и не спрашивай ничего. Я сама не могу до конца разобраться – доброе она предсказала или плохое. Непонятно, и все тут.
– Как это не понятно? Что, не можешь понять, хорошее ли предсказание? Она что, не кидала кости на здоровье и удачу? Ты будешь здорова?
– Ну… вроде бы да. Вроде бы я буду здорова, и у меня всегда будет удача.
– Так ведь это хорошее предсказание. Да? Хорошее?
– Не знаю, – буркнула Нок, – наверное… я устала, пойду вздремну. Если мама Мабуса позовет, разбудите. Ясно?
– Ясно… – ворчливо ответил Еж. – Что тут неясного… Странная какая-то ты пришла, не рассказываешь ничего. Какая блоха тебя укусила? Какая зараза в лесу пристала? Может, шептуны напугали?
Нок даже не глянула на него. Сунула последний кусок лепешки за щеку и направилась к хижине. Надо просто уснуть и ни о чем не думать. Вот и все. Потом видно будет…
А в это время в Корабельный двор пришла Хамуса. Пришла и потребовала увидеть Нок. Что-то сказала маме Мабусе, и та провела ее до самой хижины, где на матрасе дремала девушка, упершись ногами в неподвижную Травку. И вот, разлепив отяжелевшие веки, Нок увидела перед собой суровое смуглое лицо лесной женщины. Сон развеялся в одно мгновение. Нок подскочила, поклонилась. Еще раз и еще.
– Вот вы где, значит… – проговорила Хамуса, глянула на спящую Травку и тут же велела: – девочку эту береги пуще зеницы ока. Возможно, жрицы Набары разрешат ее ввести в свой храм, ведь ты связана с ней заклятием. Так должно быть. Поэтому смотри за ней, – Хамуса подняла указательный палец и ткнула им в лоб Нок, – смотри как следует. Чтобы не погибла, не пропала. А там духи знают… Вот значит что… да… Зачем я пришла? Передать тебе кое-что. Амулет. Для тебя сплела вчера. Маме Мабусе я сказала, что ты забыла у меня охранный браслет, что вроде упал он с твоей руки. А о предсказании ты никому не говори, не следует. Кости не любят, когда всем рассказывают об их предсказаниях. Так что не болтай языком, девочка, и будет добро в твоей жизни. Вот увидишь. На, бери, что я тебе принесла.
И Хамуса сунула в руки Нок сплетенную из сухой соломы куклу. Небольшую, размером с ладонь. У нее были круглая голова, повязанная куском яркой ткани, и растопыренные руки.
– В этой кукле не простые травы. Была у меня одна трава сушеная, Доимху Тор называется. Когда она в своей силе и растет в правильном месте, она, эта трава, многое может. А тут, в амулете сухие стебли, они уже не такие страшные. Но говорить еще могут, да. Когда надо, они могут заговорить. Тебе эта кукла пригодится, девочка. Как нужен будет тебе совет, так произнеси заклятие, которому учил тебя Дим-Хаар и которое ты произносишь вот над ней, – Хамуса кивнула на Травку, – произнеси заклятие в пустую ночь, и амулет даст ответ. Увидишь сама. А я пойду, что-то нехорошо мне… Жарко и давит, давит к земле воздух. Ночью пойдет дождь, вот увидишь сама… дождь ночью – это хорошо, очень хорошо…
Хамуса повернулась и вышла из хижины. В руках Нок осталась соломенная кукла с безглазым лицом.
Пустой ночью произнести заклинание… Ничего сложного и страшного. Хамуса называла ночь «пустой», когда не было ни одного полнолуния. Старое название, но Хамуса часто пользовалась старыми названиями.
Присев на матрас, Нок почувствовала, как чуть качнулась кровать. Едва заметно дернула пыльной ногой спящая Травка. На ее осунувшемся личике застыла горестная маска, кончики рта опустились, и медное колечко в правой ноздре казалось тусклым. Ее бы сводить на Песчаную косу и выкупать хорошенько. Но это сложно, очень сложно. Ходить Травка не любит, всего боится, и на улице на нее нападает столбняк. Она застывает на месте и закрывает лицо локтем, так, чтобы самой ничего не видеть. И ведь не добьешься от нее ни слова. Ничего не скажет, как будто языка у нее нет.
Нок вздохнула и привычно дотронулась до браслетов – по очереди на каждом запястье. И вздрогнула… На правой руке не хватало одного браслета. Кожаной веревочки с нанизанными на нее крупными черными деревянными бусинами. Три бусины на черной веревочке – где они?
Браслет от сглаза пропал!
Нок вскочила с кровати, опустилась на колени и принялась шарить по полу. Может, он завалился куда, пока она спала?
Где-то в углу хижины пискнула мышь, видимо, испуганная возней Нок. Мыши – это хорошо, это добрый знак. Они – священные животные, и там, где есть мыши, ничего злого не должно быть. А зло – это потерять браслет от сглаза. Это очень большое зло. Как же она теперь будет без браслета? Как на улице покажется?
А мама Мабуса, если узнает, еще и нащелкает по голове. Нечего, мол, рот раскрывать и зевать по сторонам. Если бы она, Нок, была внимательнее, то ничего бы не случилось. И так далее…
Видать, начинают сбываться плохие предсказания. Просто на глазах. Плохой знак – потерять браслет от сглаза. Очень плохой знак. Сегодня просто день плохих знаков.
Взгляд Нок упал на соломенную куклу, брошенную на матрас. Спросить у нее, что ли?
Нок протянула руку, дотронулась до амулета и почувствовала, как непонятная тоска вспыхнула в душе, точно огонь на треноге Хамусы. Неживая кукла казалась немой свидетельницей ее глупости. Глупости и неудачливости.
Вздохнув, Нок поднялась. Сунула в мешочек с вещами, что лежал в изголовье, подарок ведуньи и вышла из хижины. Надо пойти и помочь маме Мабусе. Иначе снова можно получить по лбу.

#9. Нок

В этот вечер в зале Корабельного двора говорили о надхегах и об охотнике на них.
Совет старейшин собрал деньги со всех жителей города, и даже чернобородый Нитман внес свою лепту, о чем теперь громко хвастал на весь зал. Этими деньгами расплатились с охотником, который поутру принес старейшинам три драконьих головы и заверил, что надхеги больше не побеспокоят плантации в окрестностях Линна.
– Мы думали, что там два дракона. По крайней мере, на южном склоне Змеиной горки видели двоих. И рассказывали о двоих. Повадились твари прилетать каждые четыре дня и хватать рабов, что трудились в этих местах. Там же рисовые поля Имуга, и его люди на полях. Надхеги, видимо, решили, что там самое место для охоты. Даже гнездо себе обустроили. Самец и самка. Точнее, мы думали, что самец и самка, – Нитман шумно отхлебнул из кружки и обвел глазами собравшихся около его стола людей.
Он был страшно горд тем, что знает все городские новости, и моряки, только ступившие на берег, теперь слушают его и поглаживают бороды, удивляясь рассказам о драконах.
Нок и самой было страшно любопытно послушать про надхегов. Дракон, который может слопать человека в один присест, – это вам не брехливая собака и не бодливая коза старика Думана, что живет у самого подхода к морю со стороны Корабельного двора. Потому она проворно двигалась между столами, разнося кружки с пивом и забирая пустые миски из-под рыбы, соусов и риса, а сама старалась ни слова не пропустить из рассказа Нитмана.
– Ну, и что дальше? – заторопили его люди.
– А на деле там оказались две самки и два гнезда, значит. А самец у них один был. Это как в курятнике – один петух на несколько куриц. Так и тут. Принес охотник Ог три головы и показал, где самец, а где самка. Самки, они без боковых рогов на морде. Только гребень на спине и крылья не такие большие. А самец и с рогами, и с гребнем. Я эти рога вот так близко видел, как вас всех сейчас. И руками трогал. Три головы, дери меня зменграхи! Три драконьих головы принес охотник Ог, а сам целехонький. И как он их убил, не рассказывал. А я вам скажу – колдовством!
Нитман еще раз отхлебнул пива и задрал вверх бороду, точно озвучил очень-очень умную мысль, до которой никто сам не мог додуматься.
– Так как же он колдует? Кто-нибудь видел его амулеты? – послышалось из зала.
– В том-то все и дело, Гуссовых осьминогов потроха! – воскликнул Нитман. – Я сам смотрел на этого охотника, вот как на вас сейчас смотрю, сожри мой язык ерши Гусса! Да, на руках у него были браслеты, пара браслетов. Так, кожаные ремешки с бусинами, вон, как у нашей Нок от сглаза. Черные, красные и белые бусины. И все! Ни амулетов на шее, ни костяшек каких-то на поясе. Шляпа, рубаха и кафтан. А сам страшный, как Гуссовы утопленники. Черный, глазастый, глянет – и душа в пятки уходит. И денег он попросил, скажу я вам…
Нитман откинулся на спинку стула и весело отрыгнул. Народ еще ближе навалился на столик, за которым сидел рассказчик.
– Не тяни, Нитман, тянешь, точно кишки из нугаря… Рассказывай! – потребовали благодарные слушатели.
– Три мешочка золотом взял он. Три! Мешочка! Суэмского золота! За каждую голову по мешку. И старейшины ему не отказали. И я бы не отказал, скажу я вам. Лишь бы этот глазастый убрался из наших Побережий.
Вот, значит, кого встретила Нок сегодня и вчера! Страшный Незнакомец в шляпе – это охотник Ог! И кровь в его мешке, и головы – драконьи!
Девушка вздохнула с облегчением. Значит, не за ней приходил Незнакомец в Линн, и не одну ее напугал своими жуткими глазами. А она, глупая, покой потеряла… Вот же дуреха! Нок вернулась к стойке, привычно провела рукой по браслетам и мысленно поблагодарила духов.
Поздно ночью, вернувшись в хижину, она обнаружила проснувшуюся Травку. Еще одна забота на ее голову. Вздохнула, взяла девочку за руку и повела к колодцу. Умыла хорошенько, сполоснула ее пыльные ножки. После принесла ей лепешки, молоко и кусок жареной рыбы.
Травка ела очень медленно. Точно растерянная курица сидела на пороге хижины и бледный свет кособокого Маниес едва отражался в ее темных глазах. Еж уже успел завалиться спать рядом с сопящей Малышкой. Везет ему. Нок тоже бы легла. Глаза слипаются, голова тяжелая. Денек сегодня выдался нелегкий. Но где тут ляжешь, когда девчонка еле-еле двигает челюстями.
– И зачем ты нужна жрецам храма? – тихо пробормотала Нок, опускаясь на порог рядом с Травкой.
Ответа она не ждала, ведь его не будет, ответа-то.
А действительно, зачем жрецам нужен этот дикий, бестолковый ребенок? В странных видениях, которые иногда видела Нок, она сама произносила заклятия и творила колдовство. В них постоянно звучали непонятные слова «должна набраться сил». Каких сил? Какие силы могут быть у этой тщедушной и худющей пятилетней девочки?
Наконец молоко было выпито, а рыба и лепешка съедены.
– Пошли, что ли… – пробормотала Нок, взяла Травку под мышки и затянула в хижину.
Пусть теперь делает что хочет. Хочет – бусы перебирает, хочет – в темноту таращится. Это ее дело. А Нок завалится спать. Рассвет совсем скоро, надо будет вставать и отмывать зал Корабельного двора. Работа всегда должна делаться…

#10. Нок

Рассвет хмуро окрасил набежавшие облака в розовый и застыл. Солнце затерялось в розовеющем мареве, и подул, наконец, свежий, прохладный ветер.
Нок обходила лужи, перепрыгивая с камня на камень. У колодца дождевая вода разлилась, точно море – не обойти, не перепрыгнуть. Девушка кинула большой камень в середину лужи, осторожно встала на него. Нормально, не качается. Можно опускать ведро в колодец.
Привычно глянула на ветки шелковицы и провела рукой по браслетам. Только бы сегодня не случалось с ней ничего страшного и необычного. Никаких предсказаний и никаких Незнакомцев… Пусть будет обычный день и спокойная ночь. Да пошлют духи удачу и покой на Корабельный двор мамы Мабусы.
С тяжелым ведром в руке Нок поднялась в зал и остановилась. За одним из столиков сидел, вытянув ноги, Незнакомец. Шляпа надвинута на глаза, руки лежат на столешнице. Большие ладони с потемневшими, давно нестриженными ногтями. Как он сюда попал? Кто ему открыл дверь?
Появилась мама Мабуса. Поставила перед посетителем кружку пива и мисочку с соленой рыбой. Сама села напротив и заговорила, радушно сверкнув белыми зубами:
– Вот она, эта Нок. Можешь сам посмотреть, почтенный. Только никак не возьму в толк, зачем она тебе.
Незнакомец ровным, низким голосом пояснил:
– Я говорил со жрецом Дим-Хааром. Могу купить и Нок, и двоих детей вместе с ней, если только мы сойдемся с тобой в цене, Мабуса. Я предложил цену, она тебя устраивает?
– Цена хорошая, Ог, – голос Мабусы зазвенел десятком радостных колокольчиков. – Такую цену кто еще предложит, почтенный? Значит, ты собираешься купить для себя девочку, на плече которой шесть цветочков? Хочешь иметь собственную жрицу в доме? Знаю я вас, охотников и рыбаков…
Ог никак не ответил на лукавые намеки мамы Мабусы. Все таким же ровным, уверенным голосом он ответил, цедя слова сквозь черную бороду:
– Нок еще не жрица, ее не посвящали Набаре. А что я хочу, тебя не касается. Если торг состоится, я забираю эту девчонку, мальчика и младшую девочку. За каждого ты получаешь по мешочку золота. Вряд ли столько тебе дадут в храме богини любви. Ты совершаешь выгодную сделку, а я получаю то, что хочу. И никаких вопросов. Ну что, ты согласна?
Нок втянула плечи и тихонько опустила ведро на пол. Сейчас со всей ясностью она поняла, что Незнакомец покупает ее, и мама Мабуса не откажет ему. И она сама ничего не сможет поделать. Никто не будет спрашивать ее, хочет она принадлежать охотнику или нет. Права выбора у нее нет. У нее вообще нет никаких прав, она рабыня и должна подчиняться.
Предсказание Хамусы сбылось очень быстро. Ог пришел за ней, платит золотом, и ничего поделать тут нельзя.
– Сделка состоится, – тут же отозвалась Мабуса, – еще как состоится. Я сейчас принесу свиток, и мы его подпишем. А ты пока ешь, рыбу я сама солила, она хороша с пряными травами.
Для того чтобы купить раба, нужны только подписи на купчей. Мама Мабуса достала из резного сундучка под прилавком свиток рисовой бумаги и спросила охотника:
– Умеешь писать, почтенный?
Он невозмутимо кивнул. Не притронулся к угощению. Так и сидел, вытянув ноги и надвинув на глаза шляпу.
Нок смотрела, как слегка подрагивают края свитка, как ложатся темные буквы, скрепляющие договор. Вот за перо взялась мама Мабуса, вот она помахала свитком, чтобы скорее высохли чернила.
После она обернулась и велела:
– Нок, не стой как дура. Иди, собирай вещи. И Ежу вели собираться. Охотник Ог купил вас троих, вместе с проклятой Травкой вашей – вот уже не думала, что удастся от нее избавиться. И заплатил за вас хорошо. Теперь, девочка, у тебя новый хозяин. А уж он решит, какому храму тебя продать. – И мама Мабуса засмеялась своей шутке.
Нок повернулась и вышла. Не зря она вчера потеряла браслет с руки. Не зря прыгали кости у Хамусы в хижине. Не зря встречался на пути Незнакомец. Он изменил ее судьбу. И теперь она станет не жрицей почитаемой в городе богини, а… Кем она станет? Личной рабыней бородатого охотника? Будет отдавать свою любовь только ему?
Ведь не для плантации же он купил их троих и заплатил такие огромные деньги. Все, что дал город за убитых драконов, все пошло в уплату за троих рабов. Ладно, она, Нок, стоит дорого – все благодаря цветкам на плече. А Еж не стоит мешочка золотых. За него хватило бы и серебра. Он же совсем еще мальчик, какой с него толк? Травку так вообще никто и даром не взял бы. Порченый, больной ребенок. Почему-то жрецы храма трясутся над ней, и Хамуса тоже. Больше никому Травка не нужна. Значит, охотник Ог купил их троих для себя.
У колодца возился Еж, осторожно мочил щеки и хлебал воду прямо с ладоней. Подпрыгивал на камне, точно воробей, ежился от ветра.
– Нас продали, – с убийственным спокойствием сказала ему Нок, – нас продали. И меня, и тебя, и Травку. Тому самому охотнику, что убил драконов для города. Иди, собирай вещи.
– Что? – удивленно хлопнул ресницами Еж. – Что надо делать?
– Вещи собирать, глупый. Мы уходим вместе с охотником Огом прямо сейчас.
– Ты шутишь. Напугать меня решила? Так я тебе и поверил, – хмыкнул Еж и плеснул на Нок водой из ведра.
– Вот появится мама Мабуса и покажет тебе, кто шутит, а кто нет. Она велела собираться. Сложи свои штаны в мешок и рубашку захвати. Если не веришь, сбегай и спроси у нее.
Нок повернулась и зашагала к хижине.
Малышка еще спала, развалившись на кровати. А вот Травка проснулась, будто почувствовала неладное. Она уселась на край кровати и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Девочка всегда так делала, когда волновалась или чего-то боялась.
Нок задумалась. Что брать с собой? У нее две пары шаровар, две туники, одна рубашка для уборки и сна. И одна юбка, нарядная и цветастая. Может она брать с собой эту одежду или нет?
В храме Набары ей бы дали красивую одежду, новые браслеты. Нок бы почитали, ее ночи покупали бы. А сейчас ей купят новую одежду или она так и будет всю жизнь ходить в темных шароварах? Что ей придется делать теперь? Кто ей расскажет, как отдавать любовь, как угодить мужчине, как придать сладости ночам, которые мужчина будет проводить с ней? Мама Мабуса всегда говорила, что ее всему научат в храме Набары. А теперь кто ее будет учить? Бородатый и грязный охотник Ог?
Видать, он приметил на улицах Нок, и она показалась ему желанной и красивой. Потому он и решил купить ее для себя. Дикарь и болван! Купил бы ночь любой рабыни, так обошлось бы дешевле и толку было бы больше. Какой смысл получать удовольствие только от одной девушки, пусть даже и красивой, когда каждую ночь можно покупать разных?
Нок кинула на дно холщового мешка соломенную куклу – подарок Хамусы. Сунула пару штанов, тунику. Подумала немного и туда же забросила юбку. Ничего, мама Мабуса не разорится, если купит Малышке новую. Ей нынче перепало немало золота, на юбку должно хватить.
Девушка чувствовала, как злость все сильнее разгорается внутри нее, и ей захотелось выплеснуть все это, как выплескивает каждое утро ведро воды на пол в зале.
– Ну, что стоишь? – толкнула она Травку, – выходи давай.
У девочки и вовсе была одна рубаха, длинная, без рукавов. Нок иногда стирала ее и вешала на веревку на улице. На солнце рубашка высыхала за час. А пока она сохла, Травка разгуливала голышом. Вернее, не разгуливала, а сидела на кровати и перебирала бусы.
Наконец появился Еж. Он рассеянно взлохматил волосы и пробормотал:
– А мне что с собой брать?
– Штаны и рубашки, болван.
– Что, у меня рубашек много? Рубашка одна. Штанов двое.
Да, у него была одна рубашка, на особый случай. А так он обычно ходил с голым торсом. Иногда натягивал кожаный жилет, когда ходил в ночь ловить рыбу.
– Вот и бери с собой то, что есть. Мама Мабуса что тебе сказала?
– Сказала собрать вещи.
– Так что спрашиваешь?
Ог все так же сидел за столом, и перед ним по-прежнему стояла нетронутая кружка с пивом и полная мисочка рыбы. Что, охотники не едят рыбу? Нок бросила на него быстрый взгляд и опустила глаза. Теперь он ее хозяин, тем более не положено глазеть на него.
– Вот Нок, Травка и Еж, – громко пропела довольная мама Мабуса, – ты отправляешься с караваном, почтенный?
Охотник Ог поднялся, внимательно осмотрел всех троих и, не глядя на женщину, велел:
– Пошли. Пусть удача улыбается тебе всегда, Мабуса. И пусть золото не переводится в твоих мешочках.
– Да хранят тебя духи, охотник.

#11. Нок

Было еще очень рано, и узкие улочки встречали прохожих тишиной и прохладой, поблескивая мокрым после дождя камнем. Где-то тявкали собаки. Рыбаки уходили в море затемно, потому сети с просушек были убраны, и на небольшой пристани, куда дети вышли вслед за охотником Огом, виднелись только пустые колышки. Лодки давно качались на волнах далеко от берега.
Нок оглянулась на беспокойную воду, тяжело бьющуюся о причал. Неужели она больше никогда не увидит море, бухты? Не увидит блестящей, проворной рыбы в сетях, высоких кораблей с острыми бушпритами и белыми парусами? И эти скалы, крутые и неприступные, навсегда останутся позади? И тихий храм духов Днагао?.. Хотя там, куда они придут, наверняка будет свой храм, но уже без добродушного жреца Дим-Хаара. А вдруг Ог живет в землях, где стоят храмы Всех Знающих?
Охотник шел немного впереди, стараясь замедлять шаг, чтобы дети поспевали за ним. Нок осторожно изучала его, но сколько бы она ни всматривалась в широкую спину, в огромный меч за плечами, в пряди черных отросших волос, выглядывающих из-под шляпы, не могла отделаться от страха. Именно это чувство внушал новый хозяин.
Мамы Мабусы она не боялась. Да, хозяйка могла наказать за нерадивость, отругать и хорошенько щелкнуть по голове. Но Нок всегда знала, чего можно ожидать от будущего. Все было понятным и предсказуемым. Все было обычным и простым. Мытье полов, прислуживание в таверне, беготня на рынок и на Песчаную косу.
И будущее тоже было понятным. Храм с красивыми жрицами, новые обязанности. Для рабыни стать храмовой жрицей считалось высшим счастьем – так думала Нок. Это гораздо лучше, чем надрываться на плантациях или таскать тяжести на рынке.
А теперь ни золота на ногах, ни золота в носу. Кто ж подарит дорогую сережку домашнему рабу? Да никто, это просто-напросто не принято.
Кроме того, новый хозяин с пронзительным, странным взглядом внушал ужас. Нок не могла понять почему, но все в этом человеке ее пугало. И то, как он смотрел, и то, как говорил. И даже то, как молчал.
А Ог не сказал ни слова с того самого момента, как они вышли из Корабельного двора. Еж хотел было провести рукой по бушприту кораблика на счастье, но не успел, потому что к ним сразу же кинулись два огромных черных пса, обнюхали, недобро сверкнув глазами. Охотник свистнул собакам, и они побежали рядом с ним, изредка косясь на троих новых рабов.
И все-таки Нок не могла понять, зачем Огу покупать детей? Ладно бы купил взрослых, сильных рабов для дома. Наверняка, у него есть плантация или большой дом. Ведь за убийство драконов платят ему немало, значит, он не бедный. Взрослые рабы очень даже нужны в хозяйстве.
А какой толк вот с Ежа, например? Полы мыть он умеет, это да. Но ни дров толком не нарубит, ни воды с колодца не натаскает. Так, мальчик для побегушек. И стоят такие мальчики мешок серебра за десяток. А Ог заплатил за Ежа мешок суэмского золота. Или все три мешка полагались за Нок, а остальных охотник взял в придачу, чтобы хоть что-то еще получить за такие деньги?
Не спеша они прошли мимо пристани и двинулись дальше по длинному пляжу, огибающему Песчаную косу и уходящему далеко на юг. Охотник все так же не оглядывался. А следом за тремя новыми рабами бежали черные собаки, молчаливые и настороженные. Вот кто будет охранять рабов в дороге! От этих черных псов не скроешься…
Мысли о побеге у Нок возникли и тут же пропали. Куда бежать? Что делать с дыркой в ноздре? Как жить? Это бесполезно, бежать не имеет смысла… Чтоб Гуссовы утопленники побрали этого клятого охотника! И принесла ж его нелегкая в Линн!
Травка вдруг замерла на месте, уперлась взглядом в собственные босые ноги, несколько раз быстро моргнула, села на песок и медленно закачалась. Ну вот, началось… Что теперь делать-то?
Псы остановились, и Нок отчетливо поняла, что собаки теперь отвечают за них и всегда будут находиться рядом. Один из псов, мягко ступая, приблизился к Травке и ткнул ее носом. Но она не обратила на него никакого внимания. Видимо, яркий свет дня очень сильно впечатлил ее. Или шорох набегающих волн, или мягкость песка под босыми пальцами ног. Пойди, разбери, что ей надо…
Охотник оглянулся и спокойно произнес:
– Возьми девочку на руки и неси ее. Она слишком мала для такого длинного пути и голодна.
Ни ругательств, ни проклятий. Лицо все так же прячется в тени шляпы, лишь глаза смотрят пристально и недобро. Один из псов угрожающе зарычал, и Еж, схватив Нок за руку, громко прошептал:
– Бери ее. Будем по очереди нести. Она же не тяжелая вовсе…
– Зменграхам ваши потроха… – пробормотала девушка и взяла девочку на руки.
Та сразу обмякла, как тряпка. Перекинула одну руку за плечо Нок, устроившись удобнее.
Вот же лентяйка! Наверняка, специально разыграла представление, лишь бы не идти своими ногами. И не спросишь ее ни о чем, и по голове ей настучать страшно. Вдруг завоет и забьется в припадке тут, прямо на песке, у моря? И что тогда будет? Незнакомец, наконец, поймет, кого приобрел на свое золото, и вернет всех обратно маме Мабусе? Как бы там ни было, но ослушаться хозяина Нок не посмела. Тащила на себе Травку, которая действительно не была тяжелой. Изредка шипела сквозь зубы ругательства.
А впереди по-прежнему возвышалась спина охотника Ога. Чуть поблескивала в лучах солнца замысловатая рукоять длинного меча. Простые деревянные ножны, обтянутые кожей. Без драгоценных каменей и вытравленных узоров. Без заклинаний, которые жрецы храмов наносят для того, чтобы придать сил владельцу меча, заклинания-обереги их еще называли. Еж о них знал все, а Нок просто слышала краем уха, когда посетители Корабельного двора обсуждали оружие.
Такие прямые длинные мечи бывают у рыцарей, это Нок знала. Здесь, в Свободных Побережьях все больше пользовались слегка загнутыми саблями и жуткими широкими ятаганами. Воины, охранявшие города, носили с собой еще и длинные копья.
Очень скоро они приблизились к городской стене, огибающей четыре холма от побережья до побережья с востока. Со стороны моря нападения не ожидали – некому там было нападать. Рыцари Ордена не имели ни кораблей, ни выхода к морю. А баймы и вовсе понятия не имели о мореплавании. Да и находились их земли на востоке, с противоположной стороны от моря. На востоке – земли Меисхуттур, где живут баймы, на юге – Одинокие королевства, Нижнее и Верхнее. В Нижнем главенствует Орден Всех Знающих, в Верхнем – маги.
Все эти земли считали опасными, потому стены Линна постоянно укреплялись, и воины с копьями караулили на башнях днем и ночью.
Маленькие ворота, оббитые железом и украшенные гербами, изображающими морского духа Гусса с длинной бородой и восемью щупальцами вместо ног, оказались уже открыты. Запасные ворота, называемые Гуссовыми. Через них проходили пастухи со стадами коз и проезжали торговцы рыбой, что имели несколько лодок и сами в море за уловом не ходили.
Трое воинов с копьями равнодушно глянули на Ога и детей, слегка поклонились. Видимо, узнали знаменитого охотника, победившего драконов. Они звонко стукнули о мощенную камнем площадь древками копий и посторонились.
Правда, сразу пройти в Гуссовы ворота не удалось. Фыркая и мотая головами, две невысокие кобылки показались перед входом. Это молочница Носи привезла свой товар на рынок. Лошадьми правил ее старший сын – веселый черноглазый парень, чьей белозубой улыбкой украдкой любовалась Нок, когда покупала сметану у его матери. Теперь и Сенеху – так звали парня – девушка больше не увидит. А ведь лелеяла она в душе слабую надежду, что однажды он придет в храм Набары и купит хотя бы одну ее ночь. А может и не одну. Ведь по всему же городу прошла молва о красоте Нок, и сам Сенеха постоянно смотрел на нее и улыбался, пока она рассчитывалась и забирала сметану с прилавка.
А теперь что ее ждет? Мысли стали горькими, как полынь, что росла на холме у храма духов Днагао.
Опустив глаза, как и положено рабыне, Нок прошла через Гуссовы ворота, чувствуя, что черные псы следуют за ней по пятам. Собак этих она именно чувствовала. Внутри себя ощущала их пристальное внимание и готовность схватить за пятки, если рабы вздумают бежать или не слушаться.
Таким собакам и приказывать не надо. Они повинуются воле своего хозяина без приказов. Раз рабы стали хозяйским добром, значит, их обязанность – охранять это добро. И они свою обязанность выполняли хорошо.
Потому Нок не задерживалась. Бодро шагала вслед за Огом, прижимая к себе Травку. Та замерла, безучастно глядя куда-то вбок. Теперь, когда девушка с ребенком на руках прошла половину городского побережья и даже вышла за стены, она ощутила, как устали запястья. А ведь день только начался и к обеду Нок вовсе перестанет чувствовать свои руки.
Охотник внезапно обернулся и велел:
– Пусть мальчик возьмет младшую девочку и понесет немного. Тут недалеко.
Еж нехотя подхватил Травку и посадил на плечи. Та вцепилась в него и уставилась вперед немигающим, пристальным взглядом. Уставилась прямо на охотника. Глаза ее стали большими, точно Ог показался ей не то чудом чудным, не то дивом дивным.
– Нас ждут кони, поедем верхом, – пояснил охотник и снова двинулся вперед.
И вот перед ними опять расстилается пляж с желтым песком, шипят волны, кричат чайки. Белеют у самой кромки горизонта широкие паруса галиота, уходящего в дальнее плаванье. Недалеко в воде плещутся дети рыбаков, ищут крабов под камнями, смеются и хвастают друг перед другом своими находками. Море всегда прокормит. Если нет шторма, то можно найти ленивых крабов, надо только знать, где нырять.
– Должно быть, это «Ветер Линна», – задумчиво сказал Еж, всматриваясь в горизонт.
– Наверное, – согласилась с ним Нок.
Она никогда не интересовалась тем, какие корабли должны отплыть, а какие приплыть. Не знала их названий, но сейчас почему-то пожалела об этом. Теперь ведь никогда и не узнает. Не будет больше веселой рыбацкой болтовни, шумных вечеров в таверне. А что будет – неизвестно.
Конечно, она должна была покинуть Корабельный двор, но храм Набары располагался совсем рядом, на одном из городских холмов. Вот сейчас они обогнут извилистую кромку пляжа, приблизятся к Железному тракту, прозванному так за то, что ведет в Одинокие королевства, где живут рыцари Ордена, и можно будет увидеть чуть поблескивающую в лучах солнца крышу узкой башни храма. Шпиль башни венчало посеребренное изображение полной Аниес – той, что всегда спешит за своим супругом Маниесом. Той, что управляет приливами и заставляет косяки рыб приходить в бухту Линна.
С храмового холма Нок могла бы видеть и бухту, и паруса кораблей. Длинные, одномачтовые галеры с Королевских островов, высокие галиоты с короткими бушпритами, корабли суэмцев с вырезанными единорогами на носах. Суэмцы хоть и жили далеко-далеко на востоке, но мореходами были искусными. Их корабли, оснащенные диковинными приборами, имели несколько мачт и казались огромными белыми птицами. Суэмцы плавали только при помощи ветра, гребцов на их судах никогда не было. Потому что суэмцы не признавали рабства. Странные они люди, но разве запретишь кому-то быть странным?
Нок немного задержалась, не в силах оторвать взгляд от набегающих волн. Ей почему-то ужасно захотелось есть. Только что испеченных лепешек Тинки-Мэ. И жареной рыбы, у которой мякоть белая и жирная, а корочка коричневая и хрустящая.
В храме Набары жриц берегут и холят. Кормят красной рыбой и диковинными оранжевыми фруктами с сочной прозрачной мякотью. А также белыми лепешками на меду, сушеными финиками и изюмом. Все это рассказывала Нок мама Мабуса.
Интересно, чем их будет кормить новый хозяин? И как долго придется идти пешком?
– Подойди сюда, девочка, – совсем близко прозвучал низкий голос.
Нок вздрогнула, повернулась. Ог стоял рядом, положив одну руку на плечо Ежа. Тот, опустив голову, переминался с ноги на ногу, а Травка за его спиной бессовестно таращила глаза на своего нового хозяина.
Сложив руки, Нок поклонилась, приблизилась. Охотник вдруг взял ее ладони и осмотрел браслеты на запястьях. Скривился, точно увидел земляных тараканов. Девушка пыталась сквозь опущенные ресницы хоть немного рассмотреть его лицо. Борода, в которой тонули и нос, и рот. Блестящие темные глаза, почти черные и какие-то злые. В каждом жесте брезгливость и раздражение.
Он что, брезгует рабыней, которую купил для утех? Почему? Она, Нок, моется два раза в день, от нее не несет потом, как от девушек, что чистят рыбу на рынке и укладывают фрукты покупателям в корзины. Ее волосы всегда чистые, всегда расчесаны и заплетены. Может, от нее не пахнет ароматными маслами, как от рабынь в храме, но охотник сам не пожелал купить ночь храмовой рабыни, а забрал из таверны девочку-девственницу, которую еще не посвятили, не подготовили, не научили и не нарядили. Так что он сам виноват…
Ог слегка встряхнул ее руки, и вдруг что-то произошло. Что-то странное, от чего по телу Нок пробежал озноб. Ее ладони на секунду задрожали, и браслеты на запястьях рассыпались на мелкие части. Точнее, все браслеты. На руках и на ногах.
То же самое Ог проделал и с Ежом, только гораздо быстрее. Коротко тряхнул ладони, и браслетов как не бывало. С шеи Ежа слетела раковинка на шнурке, из уха выпала сухая игла рыбы-ежа, что он носил на удачу. Нок вдруг почувствовала, как что-то потянуло ее за волосы. Она оглянулась и увидела, как упали на землю шнурки с деревянными бусинами.
– В сумках у вас есть браслеты или обереги? – невозмутимо спросил охотник.
Его низкий голос заставил девушку вздрогнуть. Ужас сковал сердце и язык, и она не сразу сообразила, что на вопрос надо отвечать. Ог снова поморщился и еще раз спросил:
– В сумках есть браслеты или обереги? Или мне трясти ваши грязные мешки?
Нок отрицательно замотала головой. Еж тихо прошептал:
– У меня нет, господин.
– Не зови меня господином. Для вас я буду просто Ог. Если надо обратиться и спросить – пи́сать вдруг захотите, или пить, – называйте меня Огом. Вот за тем поворотом поднимемся на холм. Там паренек сторожит для меня лошадок. – Он так и сказал «лошадок», и это слово вышло у него почему-то непривычно ласковым. – Поедете верхом. Будет легче. Ехать придется далеко.
Видимо, хозяин решил, что сказал достаточно, потому что повернулся и пошел вперед. Еж припустил за ним, и Травка, лишенная своих браслетов, затряслась на его плечах. Нок переступила через то, что когда-то было оберегами, и зашагала следом.
Страх не отпускал ее. Он рос, точно волна в бурю, становился неудержимым и бурным. Что за магия у Ога? Как ему удалось сломать браслеты, не притрагиваясь к ним? Почему он их сломал?
И тут Нок поняла, что непонятная магия охотника и будет охраной в пути для всех. И эта его магия не терпит рядом с собой ничего другого. Никакого другого источника сил. Он даже выдернул священные бусины из ее кос. Те самые, что когда-то дарила ведунья Хамуса. На Нок, Еже и Травке не осталось ничего, что принадлежало бы храму духов Днагао. Ничего, что давало бы надежду, утешало в трудную минуту и защищало от бед. Теперь они полностью во власти чужой для них магии. Страшной магии, о которой Нок и понятия не имеет.

#12. Нас Аум-Трог

Им не удастся преодолеть Безжизненные Земли до того, как половинчатый Маниес зальет всю округу серебристым светом. Ночь застанет их в местах, о которых легенд ходит больше, чем лет жизни ему, Верховному магу верховного клана Нас Аум-Трогу. Люди боятся Безжизненных Земель, но Нас знал, что это его отец наслал то самое страшное проклятие, которое отправило в мир Невидимых здешних жителей и сделало эти места пустынными.
Сейчас проклятие смерти не имеет власти, оно прошло так же, как ушел в мир Невидимых и отец Наса, Верховный маг Нисам Аум-Трог. Бояться уже нечего, разве что только тягостных воспоминаний, но к ним Нас давно привык. Они стали постоянными спутниками мага, и каждую ночь ему слышалась старинная песенка сестры, из которой вспоминались только первые слова.
Нас обернулся и сделал воинам знак рукой, что надо продолжать путь. Перед небольшим отрядом лежала граница Нижнего королевства – невидимая линия, проходящая вдоль реки Суи. На этом берегу еще владения Верхних магов, а на другом уже начинаются Безжизненные Земли. Нас знал, что его воины не станут сомневаться, им не привыкать следовать за своим хозяином. Разве он не глава верховного клана, не сын мага, наславшего проклятие? Пусть они все думают, что и Нас может совершать великое колдовство и призывать на помощь Невидимых. Пусть не сомневаются в его мощи.
– Заночуем здесь, на берегу, мой правитель? – Замгур, его неизменный помощник, подошел и всмотрелся в сумеречный, тонущий в тумане противоположный берег.
– Нет, иначе мы потеряем слишком много времени. Переправляемся сейчас, Суя спокойна и умиротворенна, ее вода пропустит нас через брод.
– Все будет по твоему слову, мой правитель, – Замгур склонил голову, после махнул рукой остальным воинам.
Нынче времена мирные, хотя только Невидимые знают, сколько продлится мир на этих землях. Вот уже одиннадцать лет как не горят деревни, не рушатся замки и не насылаются страшные проклятия. Одиннадцать лет спокойной жизни. С Орденом Всех Знающих у магов его королевства договор, скрепленный кровью Верховных магов всех кланов. И он сам отлично помнил, как разрезал ладонь и оставлял кровавый отпечаток пальца под своей подписью. Ему тогда едва сравнялось четырнадцать лет. А его отца, погибшего на войне с Нижним королевством, даже не передали Переправщику, доставляющему тела сквозь огонь в мир Невидимых. Где лежит тело этого некогда могущественного и сильного мага, Нас не знал до сих пор.
Вот уже одиннадцать лет, как он – глава клана. Самый молодой Верховный маг Верхнего королевства. Отец остался бы доволен им, назвал бы своей кровью и рожденным под полным Маниес. Нас еще не заплетал бороду в косы, поскольку не позволяли возраст и традиции. Он коротко подстригал ее, но не это придавало значимости магу. Косы в бороде говорили лишь о возрасте. А вот нефритовые и ониксовые бусины, вплетенные в две тоненькие косички у висков, символизировали те заклинания, которыми владел Нас, и тех Невидимых, которые служили ему.
Убранные назад косички казались тяжелыми от бледно-зеленого нефрита и полосатого оникса. Волосы Нас ни разу не стриг с того самого года, когда погиб отец, а его провозгласили главой клана Аум-Трогов. Ни разу он не потерпел поражения ни в одной битве, сколько бы Верховных магов не пытались оспорить главенство его клана. А этих битв было немало, поскольку всем казалось, что наступил удобный момент, что Невидимые отвернулись от Аум-Трогов. Глава клана, которому едва исполнилось четырнадцать, – что это, как не немилость духов?
Но Наса отец обучал лично. Собственноручно заставлял его совершать обряды, не полагался на учителей и наставников. Сам присутствовал при каждом жертвоприношении, как будто предвидел, что его старшего сына ждет непростая судьба. И Нас его не подвел. Главенство осталось за кланом Аум-Трогов, и именно поэтому Верховный маг двигался сейчас с небольшим отрядом верных воинов к границам Нижнего королевства.
Настоятель Ордена Всех Знающих, Праведный Отец Игмаген собирает совет, на котором желает обновить договоры и клятвы. Так сообщил посланник. Нас совершил короткое заклинание над свитком, исписанным мелкими буквами, где содержалось послание-приглашение Праведного Отца, и почувствовал благоволение Невидимых. Духи желали, чтобы он поехал на совет как Верховный маг верховного клана.
И вот потому кони воинов Наса ступают сейчас в воды реки Суи.
Нас рассчитывал, что успеет проехать Безжизненные Земли до захода солнца, но раз так случилось, не ему пугаться того, что совершил отец. Разве он не приложил столько усилий, чтобы найти потерянные страницы из древней Книги мудрости и заклинаний? Те самые, что содержат смертельные проклятия, сильные и ужасные?
Ленивая река едва поблескивала в серых сумерках, и у кромки соседнего берега качала на себе множество сухих листьев. Редкий лесок подбирался к самой воде, шелестел высокой травой и потряхивал ветками дубов и осин. Но едва отряд Наса забрался на пригорок рядом с Суей, как перед глазами воинов открылась совершенно пустая равнина. Пепелище, черные остатки труб и множество сгоревших человеческих костей – вот что увидели они, оглядев Безжизненные Земли.
В душе у Наса зазвенела странная и торжествующая радость. Вот она – гордость его клана. Кто еще осмеливался насылать смертельные проклятия? Никто, только один маг решился на это – его отец. Ненависть и холодная власть обрушились на эти земли, забирая жизни и уничтожая все в священном огне. Огромное приношение Невидимым…
Только одного до сих пор не мог понять Нас – почему щедрое приношение, огромный жертвенник, в который отец превратил эти земли, не принесли победы? Почему Нисам Аум-Трог потерпел поражение и погиб? Слухов об этом ходило достаточно, и отцовское поражение все еще лежало позорным клеймом на клане.
Нас слишком часто замечал холодные усмешки в глазах глав остальных кланов. Снисходительно-добрые улыбки Мазг-Грома – седого старика, в чьей бороде насчитывалось больше двух десятков кос. Наглое, нескрываемое ехидство Дрим-Хрога – высокого, черноглазого мага, в чьем ухе качалась серьга уцелевшего, означающая, что ему посчастливилось вернуться с войны, и пусть он не стал победителем, но и страшной смерти тоже избежал. И еще вожди десятка кланов с недоверием и сомнением смотрели на юного повелителя магов Верхнего королевства. Нас только выше поднимал голову и не позволял обиде и горячему гневу овладеть сердцем. Отец учил, что у мага всегда должна быть холодная голова.
– Где мы остановимся на ночь? – снова спросил Замгур.
– Проедем еще немного вперед. Минуем эту полосу деревень. Где-то в этих местах раньше стоял замок мага, остановимся на ночь около него.
Земля под копытами коней едва слышно хрустела. Или это были человеческие кости? Нас не рассматривал. Чем дальше продвигался отряд, тем больше одолевали его мысли о странном приглашении. Что задумал Праведный Отец? Подвоха или предательства Нас не боялся, вряд ли кто сможет победить его в бою. Невидимые следовали рядом с отрядом, и хотя только маг видел их, остальные воины не сомневались в прочной сверхъестественной защите. Так просто Наса не одолеть, и Праведный Отец очень хорошо это знал. Ведь не всегда же он был Отцом, было время, когда и Игмаген обращался в молитвах к духам Днагао, хоть и не видел их воочию.
Все изменилось со времен той самой проклятой войны, в которой Нисам Аум-Трог совершил свое последнее колдовство, забирающее жизнь. Отец не выстоял против Моуг-Дгана. А кто мог бы?
Высокий холм, на котором раньше был замок, Нас просто почувствовал. Этим умением наделяли его Невидимые благодаря щедрым ежедневным жертвам. Внутренним взором он увидел огромное скопление человеческих костей внутри разрушенной каменной ограды. В замке когда-то укрылось слишком много людей, надеясь уцелеть в страшной войне. Но от проклятия, забирающего жизнь, стены замков не спасали. А после магический огонь сжег тут все в яростном пламени жертвоприношения.
– Поднимемся на вершину, – велел Нас, направляя туда своего жеребца.
Отряд ехал бесшумно, послушные кони в вечерних сумерках казались черными призраками, ступающими по выжженной земле. Мало что росло в этих местах. Трава, низкая и чахлая, едва проклюнулась из земли острыми усиками. Деревья гнулись так, что их тонкие стволы, искривленные страшным прошлым, тянулись почти вдоль земли.
Да и деревьев было совсем мало – пара яблонь, на которых листья желтели лишь на самых верхушках, а стволы казались не толще руки Наса. Несколько худосочных осин, что жались друг к другу и тряслись на ветру. Еще кусты колючего терновника, убегающие вниз, под горку.
Нас велел разбить лагерь почти на самой вершине, у почерневших остатков замковых стен. Палатку для него соорудил Замгур. Шипящим шепотом он подгонял своего нерадивого молодого оруженосца и требовал, чтобы ему тут же натаскали воды из мелкого ручья, текущего по соседству.
Нас отошел чуть в сторону от этой возни. Ему вдруг захотелось прислушаться к себе, заглянуть в душу. В такие минуты он иногда мог отчетливо слышать указания Невидимых. Без их совета и одобрения маг не решался ничего делать, даже не резал овец на ежемесячное жертвоприношение. Вот поэтому он и оставался главой клана – Нас умел получать советы, ценнее которых он не знал ничего.
Что толку от золота и серебра, когда нет мудрости и умения принимать правильные решения? Мудростью и способностью предвидеть события Аум-Трог и был силен, это и помогало одержать победу в многочисленных клановых битвах.
Нас долго всматривался в сумрачную долину, которая поднимала под бледным светом Маниес свое грустное и страшное лицо, и его душа наполнялась мрачным торжеством. Все, что тут случилось – дело рук его отца, великого мага прошлых времен. И он, Нас, не посрамит его славы, не уронит чести.
Под ноги ему попалось что-то твердое. Наклонившись, маг разглядел истлевший человеческий череп, белый и гладкий. Слишком маленький, чтобы принадлежать взрослому человеку. Поддав его носком сапога, Нас развернулся и зашагал к костру. Никто не уцелел из здешних жителей, не осталось потомства. Даже жены и дети сгорели в огне магического пламени. Что может быть страшнее полного забвения, когда от огромного клана или семьи не остается даже сопливого мальчишки, который бы вырос и дал семя женщине?
Недалеко от белеющего шатра верховный маг увидел фигуру Невидимого. Молчаливый страж в черном плаще стоял чуть в стороне, скрестив на груди руки и спрятав голову под капюшоном. Отец всегда учил юного Наса, что взгляд Невидимых может увлечь и навести смерть. Лучше отводить взор и не глядеть им в глаза. Следует наклонять голову и смотреть вниз, признавая их власть. Нас, увидев своего стража, так и сделал. Поклонился, разглядывая землю.
Остальные Невидимые держались позади отряда. Молчаливые стражи, грозные и несущие опасность даже тем, кого они охраняли. В Нижнем королевстве маги не умели связываться с Невидимыми, потому были гораздо слабее. Они называли тех духами Дна-гао и приносили им жертвы. Но не только жертвы нужны Невидимым. Каждое колдовство имеет свою цену , которую надо заплатить. Этому Наса тоже учил в свое время отец.
Жаркий огонь озарил стены шатра и сосредоточенное лицо Замгура. Тот был рожден в отцовской спальне личной рабыней и вырос в стенах родового замка клана Аум-Трога. Его тоже учил отец Наса, только наука была другая. Выносливость, преданность хозяину, покорность и готовность умереть за клан – вот, что постигал в свое время Замгур. Но не только жестокостью воспитывается преданность. Гораздо крепче держит любовь – вот чему учил верховного мага его отец. Потому Замгур получал столько же внимания, как и родной сын. Мальчики выросли вместе, и теперь Нас доверял своему другу так, как не доверял никому больше, даже собственным младшим братьям, которые остались на его попечении после внезапной смерти сестры и мачехи.
Братьев у него было четверо: крепкие, смышленые парни. Самому младшему сравнялось пятнадцать лет, и за него не приходилось краснеть, когда проходили клановые бои. Нас едва заметно улыбнулся и проговорил, присаживаясь у костра:
– Добрая будет ночь, Замгур.
– Земли тут недобрые, мой правитель, – тихо ответил тот, – воины говорят, что спокойного сна не будет.
– Тебе не пристало повторять болтовню этих разгильдяев! – Нас нахмурился. – Эти земли покорили наши предки, нам ли теперь бояться их?
– Лезмур со своими людьми думают так же. А Ургон и его воины жалуются, что здесь плохие места и нас ждет верная гибель.
– А все потому, что они всегда были глупцами. Я не стану слушать их жалоб. Пока они ворчат у своих костров, пусть ворчат. Как только их вопли долетят до моего шатра, снесу пару буйных голов, для остальных это будет хорошим уроком.
Замгур поклонился и скрылся в темноте. Послышался его голос, приказывающий одному из оруженосцев заняться лошадьми – расседлать и вычистить их.
Нас не переживал за Ургона и его людей, они всегда жаловались и роптали, но только потому, что по характеру были точно горячие угли: загорались мгновенно и в бою были страшны и необузданы. Из-за этой их горячности Нас и терпел ворчливое племя Ургона, его многочисленных двоюродных, троюродных и четвероюродных братьев. Черноволосых, горбоносых, высокоскулых.

#13. Нас Аум-Трог

После ужина лагерь затих. Дозорных Нас не выставлял никогда, он полностью полагался на бдительность Невидимых. Они защитят, разбудят… и покарают глупцов, осмелившихся приблизиться к стоянке Верхних магов.
Растянувшись на овечьих шкурах, глава клана с наслаждением вдыхал аромат влажной земли, пепла и дыма от костра. Запахи смешивались, тянулись тонкими струйками. Где-то на самой вершине неспешно и лениво посвистывал ветер. Хотелось бы Насу знать, что задумал старый хрыч Игмаген?
Раньше, еще до войны с Моуг-Дганом, тот был обычным магом, который приносил в жертву духам скотину, и все его умения сводились разве что к тому, чтобы гадать на костях и предсказывать погоду. Магии, настоящей магии, в его жилах не было ни капли. Уделом он владел по счастливой случайности, и не умел устанавливать связь с теми Невидимыми, что служили ему.
Но едва Моуг-Дган одержал победу, как ловкий Игмаген и еще несколько подобных ему магов Нижнего королевства провозгласили себя Отцами, поклоняющимися Всем Знающим, и их воины, носящие железные кольчуги и железные шапки, тут же подняли мечи против своего народа.
А Верхние маги в те времена были побеждены, оттеснены в глубь Верхнего королевства и слишком подавлены поражением. Ведь им еще никогда не приходилось проигрывать. Нас до сих пор не мог понять, каким образом Моуг-Дгану удалось одолеть Невидимых. Это так и осталось тайной. С той поры уверенность в собственной мощи покинула Верхних магов.
И, пожалуй, все были рады, что Праведные Отцы не двинули своих железных воинов на земли Верхнего королевства. Моуг-Дган провозгласил тогда поклонение Создателю, а все храмы духам Днагао предал огню. Не оставил ни одного.
Праведные Отцы после построили другие храмы, посвященные Всем Знающим, установили новые правила и новые традиции. Нас эти правила помнил, они сильно напоминали три истинных магических закона, звучащих коротко и просто:
Молчи и не сомневайся.
Повинуйся.
Плати цену.
Настоящий маг, прошедший через Посвящение, обязательно должен исполнять эти главные законы. И Нас их соблюдал. Но истинная сущность закона открывается только тогда, когда ищешь настоящей силы, только при сотворении сильнейших заклятий. Законы являлись основой могучей магии – так учил Наса его отец.
У Ордена Всех Знающих правила получили другое звучание, но их все равно соблюдали, слухи об этом доходили до Верхнего королевства.
Законы могли иметь разное толкование, их могло быть очень много, как, например, у Ордена в Нижнем королевстве, где особыми правилами предписывалось даже то, как женщинам располагать покрывало на голове. Но все сводилось к главному: повинуйся, не рассуждай, плати. Платить надо всегда, такова суть любых отношений – что со Знающими, что с Невидимыми.
В палатку зашел Замгур и сообщил, что в стане тишина и порядок, ветер поднялся, стало холоднее, на небе ни облачка и звезды обещают завтра ясную погоду. Нас даже не открыл глаза в ответ на это сообщение. Он знал, что все будет хорошо, ведь он совершил обряд перед дорогой. Удача не отвернется от его клана.
Молитвенное служение перед сном было коротким – несколько веточек священного миндального дерева, устроенных на жаровне, ароматный порошок и слова благодарения и посвящения Невидимым. По обычаю Верховные маги кланов совершают охранительные обряды за всех своих людей: и тех, кто рядом, и тех, кто остался далеко. Кинув последнюю щепотку порошка в огонь и вдохнув горький резкий аромат, Нас вышел из палатки.
Стан погрузился во тьму, лишь кое-где угасающие костры освещали лица спящих. Глава клана, неслышно ступая, прошелся по лагерю, оглядел своих воинов. Пьянства среди них не было, стылая даже не ввозилась на территорию кланов. Нетрезвый воин не способен держать оборону, потому Нас поддерживал железную дисциплину среди своих людей. Как, впрочем, и все остальные маги.
Теперь можно отдохнуть и самому. Круглый шатер белел в темноте, обещая уют и тепло. Яркий костер около него выбрасывал в темное небо снопы искр. Щедрый Маниес заливал округу добрым, даже немного ласковым светом.
Земля едва слышно заскрипела под ногами мага. Он наклонился посмотреть, что это может быть. Внезапно кто-то схватил его за край плаща, дернул. Хриплый голос прошептал:
– Ты слышишь это, мой правитель? Ты видишь его?
Нас оглянулся и встретился глазами с Ургоном. Тот устроился на расстеленном на ветках плаще, но взор его горел тревожным огнем, отражая едва теплящееся пламя угасающих углей.
Нас не стал спрашивать, кого он должен увидеть. Маг и сам почувствовал присутствие чего-то злого и сильного. Он оглянулся и увидел залитую светом Маниес тоненькую светлую фигурку, бредущую по склону. Это был мальчик лет тринадцати, худющий, одетый в одну длинную рубаху с чужого плеча. Взлохмаченные волосы, бледное лицо и странное, чуть отражающее свет Маниес, тело.
Мальчик поднял лицо, посмотрел темнющими глазами на Наса и звонко проговорил:
– Это ты выбросил мою голову?
Наса передернуло. Призрак – вот кто это был. И голова у него находилась на своем месте – на плечах.
– С каких пор нам стоит бояться тех, кто умер? – презрительно сказал Нас и выхватил свой плащ из рук застывшего от ужаса Ургона. – Этот мальчишка и при жизни мог напугать только тараканов в отцовской избе. А после смерти он и подавно никому не страшен. Будь воином, Ургон, ложись и спи. И меньше присматривайся к темным кустам – спокойнее сон будет.
– Отдай мне мою голову! – уже более жалостливо, но так же звонко попросил призрачный мальчик. Видимо, речь шла о том черепе, что совсем недавно попался под ноги магу.
Нас не ответил ему. Нельзя разговаривать с призраками и вестись на их жалобы и просьбы, иначе прилипнут, как пиявки, и будут приходить каждую ночь. Пусть идет себе дальше. Маг распрямил спину и решительно зашагал к шатру. Пора ложиться, завтра вставать еще до рассвета и трогаться в путь.
И тут мальчик, оказавшись за спиной Наса, запел. Тоненький звонкий голосок печально завел до боли знакомую мелодию:

Не в высоких лесах, где багровый кизил
И сосна под узорной корой.
Не в высоких лесах дом любимый застыл
Над присыпанной хвоей землей.

Песня, которую пела по вечерам сестра Наса! Любимая песня его детства, старая и грустная, пролетела сквозь темноту ночи и тронула мага до самого сердца. И даже голос мальчишки показался похожим на голос сестры. Наргиса звучала, как серебряный колокольчик, и когда заводила песню, невозможно было не слушать. Как часто она успокаивала его по вечерам своими песнями! И как часто отец приговаривал, что Наргиса – вылитая мать…
Нас замер, вслушиваясь в чистый голосок, напевающий медленную песенку. Не выдержал, оглянулся и приказал:
– Замолчи, иначе тебя вышвырнут отсюда!
Лицо мальчишки на секунду вытянулось. Показались острые зубы, а губы разъехались в стороны в жутком оскале. Но тут же глаза призрака опять погрустнели, он поник головой и проговорил:
– Где моя голова?
– Зачем тебе голова, дурень? Ты уже без плоти, тебе и так хорошо. – Нас знал, что нарушает правила, но ему страшно не хотелось слышать любимую песню из уст призрака. Мелкого, пакостного, но абсолютно безвредного.
– Я хочу свою голову, – все так же грустно протянул мальчик.
– Так пойди и возьми ее. Я пнул твою голову где-то около белого шатра. Забирай череп и проваливай к собственной могиле.
– У меня нет могилы. Закопай мою голову, добрый маг, и я спою тебе песню.
Призрак начинал наглеть. Нас поднял руку, произнес заклинание, и один из Невидимых выступил из сумрака. Призраку оказалось достаточно только увидеть его, чтобы тут же принять свой настоящий облик – стать скорченной зубастой тварью – и исчезнуть во мраке. Эти твари не понимают ничего, кроме силы, и договариваться с ними бесполезно.
Нас оглянулся. Ургон удовлетворенно растянулся на своем плаще и закрыл глаза. Невидимых он не мог видеть, но зато отлично рассмотрел, как пропал Призрак после произнесенного Насом заклинания. Он знал, что маги обладают силой и могут справляться с мелкими духами и назойливыми призраками. Потому Ургон и его люди и служат клану Аум-Трогов.
Замгур спросил Наса, что это было, а тот коротко ответил:
– Призрак. Мелкий и не страшный. Его уже нет здесь.
Эти земли все потому и обходят стороной, что они стали пристанищем для разных тварей, умеющих нагнать страху. Завернувшись в меховое одеяло, Нас вдруг подумал о сестре. Наргиса умерла перед самой войной, буквально за несколько дней до того, как отец выступил с походом на Нижнее королевство в надежде найти и обрести власть над Моуг-Дганом. Древние пророчества говорили, что тот, кто получит власть над Истинным Моуг-Дганом, будет непобедимым, и Великие князья Невидимых будут служить ему бесконечно. И еще прорицания говорили о будущей войне проклятых  и об их драконе Гзмардануме, который умел превращаться в человека и обладал необыкновенной властью.
Пророчества говорили, что только Истинный Моуг-Дган сможет остановить проклятых . «И исполнит Истинный Моуг-Дган все три магических закона, и возьмет силу от Розового камня Нгуух, и остановит нашествие проклятых  на земли двух королевств» – так гласило древнее пророчество, произнесенное несколько сот лет назад монахами-отшельниками. Это было в те времена, когда Магические кланы Верхнего королевства только образовывались. И клан Аум-Трогов был самым малочисленным и слабым.
Но предсказание не сбылось. Вернее, сбылось, но не так, как все ожидали. Моуг-Дган не исполнил все три закона, хотя силу Розового камня Нгуух забрал и наступление баймов остановил. Только власть над ним никто так и не сумел получить. И отец Наса, глава клана Нисам Аум-Трог погиб в схватке с Моуг-Дганом.
Где теперь великий маг Моуг-Дган, никто не знал. Он исчез так же внезапно, как и появился.
Были еще древние пророчества монахов, но они казались путанными и непонятными. Да и вряд ли эти предсказания правдивы и верны. Ведь оказалось же не точным самое главное прорицание.
Нас слышал, что точно сбываются лишь пророчества суэмцев. Те умели предсказывать, их Знающие могли верно сказать о том, что будет. Только гордые суэмцы не раскрывают своих пророчеств Верховным магам крошечного Верхнего королевства и не общаются с ними.
Нас заснул не сразу. Его вдруг одолело странное беспокойство, но к чему все это, он так и не смог понять. Возможно, такое влияние оказывают Безжизненные Земли – недаром же люди избегают их. А значит, для жителей Нижнего королевства будет недобрым знаком появление из этих земель Верхних магов.

#14. Нас Аум-Трог

Наргиса была похожа на мать. Такой же высокий лоб, такие же большие черные глаза. Мягкие губы, полные и нежные. Сестра считалась красавицей, и отец гордился ею.
Мать Наргисы и Наса умерла в год, когда отец стал главой кланов. Это был славный и грустный год. Маг помнил его хорошо, хотя был совсем ребенком. Однажды он узнал, что мама не спустится к завтраку и не совершит утренних молитв, потому что ее уже нет. Ночью смерть забрала бедолагу в мир Невидимых. Ни болезни, ни немощи – ничего такого не было. Беда пришла внезапно, словно гром среди ясного неба.
– Вашей матери больше нет, – коротко и резко сказал утром отец и велел сестре самой распоряжаться приготовлением завтрака.
А спустя несколько длинных недель слез и тоски, когда вся семья, включая рабов, оплакивала утрату, наступил День Посвящения. Отец выиграл клановую битву, и его провозгласили Верховным магом всех кланов. Клан Аум-Трогов возвысился, обрел должную славу. Это было началом славных дней, дней величия и могущества.
Отец женился еще раз, и новая жена подарила ему четверых сыновей: двоих черноглазых близнецов, быстрых и горячих, как степной ветер; спустя два года – еще одного черноглазого мальчика, проворного и хитрого, как степной лис; и самого последнего, Грога, одолеть которого было трудно даже близнецам.
В год, когда отец вышел на войну с Моуг-Дганом, на клан обрушилось несколько несчастий. Умерла новая жена отца, и сестра тоже ушла в мир Невидимых. Наргиса была Насу как мать, она любила и жалела его. Ее потерю он переживал очень тяжело. Почему умерла сестра, ему не сказали. Просто однажды она, как когда-то мать, не спустилась к завтраку, и отец объявил, что тело Наргисы уже приготовлено к погребению, тело мачехи тоже.
Нас понимал, что нельзя сказать, удачу принес тот год или одни несчастья. После смерти отца четырнадцатилетний паренек победил в нескольких клановых битвах, отстаивая право на верховенство кланов. И отстоял! Его стали бояться и уважать, хотя и не могли забыть отцовского поражения.
Мысли о прошлом не давали Насу уснуть. Он то и дело прикладывался к фляге с водой – вина Верхние маги никогда не пили, как и не стригли волосы. После выходил из шатра и всматривался в черные, озаренные призрачным светом, холмы. Где-то вдалеке все еще бродили призраки, но к стану они уже не смели приближаться. Время от времени загорались ложные огоньки, переплывали с места на место. Только некому тут следовать за их светом, никого они не заведут в бурелом или непроходимую чащу. Люди здесь не появляются, судя по всему.
Что-то сильно беспокоило Наса, и тревога все больше и больше нарастала. Когда же ему удалось уснуть, то предстала перед ним Наргиса, и казалась она настолько живой и реальной, что от боли защемило сердце. Лицо ее было круглым, нежным, глаза – грустными и немного усталыми. Так она смотрела на Наса еще при жизни, когда слишком утомлялась к вечеру от дневных хлопот по хозяйству – ведь весь дом тогда был на ней.
Во сне Наргиса просто смотрела на брата и ничего не говорила. Пристальный взгляд ее словно о чем-то молил, но губы сестры так и остались сомкнутыми. И в этот момент Нас вдруг страстно захотел, чтобы она прикоснулась к нему, прижала голову к плечу, как Наргиса это делала при жизни. И спела бы ему хотя бы один раз. На прощание.
Даже во сне Нас слишком хорошо понимал, что это Безжизненные Земли так влияют на него, это их магия. Но он не спешил прогонять наваждение. Сестра находилась так близко, что можно было коснуться ее – лишь протяни руку. Но Нас не протягивал. Он замер в своем странном сне-видении и только смотрел в глаза Наргисе, стараясь продлить встречу.
Печальный привет из прошлого – вот чем был этот сон.
Рано утром воины снова двинулись в путь. Рассвет казался серым и медленным, он полз откуда-то из-за холмов, тянулся липким туманом и нехотя раздвигал завесу ночи. Люди Ургона лениво ворчали о проклятых землях, да пожрут тут всех зменграхи. Но остальные молчали. Они привыкли доверять своему магу, и это было правильно.
Отряд отправился в путь, оставив после себя только погашенные кострища. За Безжизненными Землями лежало Нижнее королевство – владение Железных рыцарей. Вот туда и держал путь Нас.
Выжженные холмы скоро остались позади, и когда солнце за облаками поднялось вверх, воины уже ехали по широкой, размытой дождями дороге. Над их головами сбивались тучи, обещая новую порцию воды, холодный ветер неугомонно трепал плащи.
В этом году осень выдалась дождливой и ранней, и в Нижнем королевстве, судя по всему, не успевали убрать урожай. Пшеницу и ячмень уже сняли с полей, но они все еще не были свезены в амбары и мокли в стогах. Да и как увезти хлеб, когда дороги размокли от воды, превратились в сплошную кашу? Верхом пробраться еще можно, но тяжело груженные телеги увязнут в грязи по самые оси. Зима в этом году обещает быть голодной: урожаи невысокие, и те не удается вовремя собрать.
У Наса в клане хлеб убрать успели. Пришлось для этого прочитать не одно заклинание и совершить не одно жертвоприношение. И заплатить высокую цену . У хорошего заклинания всегда есть цена  – это третий закон, который не может быть нарушен. Нас принес в жертву своего жеребца, любимого, верного, которого сам вырастил, выкормил из своих рук и для которого никогда не жалел добрых слов. Благодаря коню сейчас амбары мага забиты хлебом, хотя и скудно родит земля в их краях. Но клану этого хватит.
У Праведных Отцов дела обстояли не так хорошо, судя по всему. Кто-то из воинов Ургона помянул зменграхов и обозвал здешних людей бездельниками, позволяющими хлебу гнить в стогах под дождем. Нас не обернулся на говорившего, излишней болтливостью отличаются только простаки и глупцы. Это не забота воинов Верхнего королевства – размышлять, когда крестьяне Ордена вывезут свой хлеб.
Отряд миновал несколько захудалых деревень с опустившимися до земли соломенными крышами, покосившимися сараями и улицами, утопавшими в грязи. Уныло и безнадежно глядели на воинов крохотные оконца изб, темнел выброшенный под заборы мусор. Воняло навозом, мокрой землей и прелой соломой.
За последней деревенькой вдалеке показались крыши высоких деревянных срубов на холме и неровные стены недостроенной башни. Легендарной башни Игмагена, которую тот возводит вот уже пять лет. Значит, совсем близко Тханур – главный город Удела Праведного Отца. Городских стен еще не было видно, только башню и стены храма Всех Знающих.
По здешним правилам храм должен быть непременно виден издалека, чтобы люди могли легко ориентироваться во время праздничных паломничеств. Глупейшее правило, как на взгляд Наса. Наверняка урожай некогда вывозить, поскольку праздничные служения и приготовления к ним занимают все свободное время крестьян. А ведь еще есть храмовые поля, возделывать которые приходится не только рабам. Крестьяне исправно отбывают «праведные повинности» – так это называется здесь. И в первую очередь убирают и вывозят храмовый хлеб, а после уже приступают к своему. Негоже дела Создателя делать в последнюю очередь, а обработка храмовых земель и уборка урожая – это первейшее дело Создателя. Так учат здешние рыцари.
У дальнего края Нас заметил несколько темных фигурок, худых и невысоких. Он догадался, что это подростки пробуют все же спасти зерно. Рядом с ними стояла запряженная в низкую телегу лошадка. Один из мальчишек подкладывал под колеса ветки деревьев, чтобы животинке удобнее было вытянуть поклажу из грязи. Остальные проворно перетаскивали скирды, перекидывая их с рук на руки. Видимо, надеялись вывезти хлеб на гумно.
Едва отряд Наса приблизился достаточно для того, чтобы работающие ребята заметили воинов, раздался свист. Подростки бросились врассыпную, один из них вскочил на лошадь и завозился с упряжью. Мальчишки то ли воровали чужое зерно, то ли просто испугались. Наса это не волновало. Верхних магов не любили в здешних краях – это понятно. Еще жива была память о прошедшей войне.
Тханур встретил воинов шумом, бурлящей людской толпой и зычным колокольным набатом. Собирали народ на молитву, видимо. Деревянные храмы с высокими башнями венчали небольшие колокола, которые звучали торжественно и грустно. В тон им гудели длинные роги. Получалась тяжелая, режущая слух музыка, под которую полагалось возносить молитвы Знающим.
Народ расступался перед огромными вороными конями, таращился на плетенные в косы бороды и на нефритовые и ониксовые бусины в волосах воинов. Кое-кто шептал, возмущенно притрагиваясь к шее ладонью:
– Изверги, идолопоклонники пожаловали… привезли сюда свое проклятие, колдуны мерзкие…
Но говорили все тихо, почти шепотом, потому что страх перед Верхними магами все еще жил в этих людях.
Нас не смотрел на толпу – их вонь, грязные, заросшие лица и всклокоченные бороды вызывали у него только отвращение. Бедная, потрепанная, заляпанная одежда являла сильный контраст по сравнению с чистыми, отделанными вышивкой и бахромой плащами магов. Даже простые воины клана Аум-Трогов могли позволить себе добротные шерстяные плащи, отделанные мехом и украшенные серебряными нитями. На ногах магов были кожаные штаны и оранжевые сафьяновые сапоги с тисненым узором.
Воины в клане Наса никогда не бедствовали, даже во времена скудного урожая. Всегда были стада коз, которых выгоняли высоко в горы клановые пастухи, всегда были козий сыр, мясо и молоко. Всегда урождались яблоки. Земля давала небогатый урожай, поскольку плодородный слой в Верхнем королевстве слишком тонкий, а под ним – скала, не дающая возможности корням проникнуть глубоко.
Здесь же, в Нижнем королевстве, земля должна была быть более щедрой. Но, видимо, не для простых крестьян, которым и на сапоги не хватало монет. Они ходили в лаптях и деревянных долбленках, грубых и страшных. Замурзанные и невоспитанные дети, предоставленные сами себе, забирались на заборы и крыши домов и молча глазели на воинов, не осмеливаясь сказать что-то гадкое вслед отряду Наса. Это тоже было в диковинку – в их клане мальчики не могли слоняться без работы. Едва научившись ходить, они обязательно учились делу. Да хотя бы траву рвать для коз и собирать щепки на растопку. А чтобы просто так бродить по селению и валять дурака – такого не было никогда.
Потому Нас лишь презрительно кривил губы, глядя на грязных мужчин, почесывающих спутанные бороды, да на боязливых женщин, некрасиво подпоясанных под самыми грудями обычными веревками. Длинные юбки и сарафаны здешних женщин спускались до самой земли, пачкаясь в грязи. А их волосы обязательно покрывали черные платки, завязанные по самые брови. Как от таких страшных женщин можно производить потомство?
Внезапно в уличный гомон влились новые звуки. Стук молотков по камню, грохот телег, скрип лебедок. Послышалась медленная, гнусавая песня. Отряд Наса выбрался на широкую, мощенную камнем улицу, и перед воинами предстала выложенная из белого камня башня, широкая и высокая. Задрав голову вверх, Нас осмотрел длинную вереницу оконных проемов, где каждый ряд обозначал уровень башни. Пять уровней – это слишком высоко. Только в Суэме строили такие высокие сооружения. Но суэмцы хранили в секрете свой способ постройки, и эти башни сияли вечными огнями так, что их видели за несколько могхов. Так рассказывали торговцы и бывалые караванщики.
Игмаген не владел секретами суэмцев, а они помогать ему отказались – это Нас знал. Потому Белая башня, посвященная Всем Знающим и призванная быть главной цитаделью Удела, все еще была не достроена. Сотни рабов, гремя цепями, возились на высоких деревянных лесах. Скрипели лебедки, трещали доски, по которым вкатывали тачки с раствором. Среди работающих Нас узнавал и людей со своей родины.
Не все кланы успешны и могут прокормить множество рожденных детей. Потому самые бедные продавали лишние рты – продавали еще детьми – тому, кто заплатит хоть какую-нибудь цену. Маги никогда не продавали своих родных, это только люди, служащие небогатому клану, решались на такое. Как правило, это были жители окраин, куда караванщики приезжали за живым товаром. Частенько продавали и недругов, побежденных в клановых битвах. Такое происходило, только если их семьи не могли внести за них выкуп.
Но больше всего на строительстве Белой башни было крестьян. Грязных, худых, оборванных. Согнутых и ко всему безразличных. Нас не мог понять – они все рабы или среди этих людей есть и свободные?
Гигантская башня возвышалась над срубами, покосившимися каменными домиками, грязными улицами города и казалась чудовищной насмешкой. Белый камень привозили издалека, откуда-то из каньонов с юга Нижнего королевства. Это требовало немало денег и усилий, но видимо Все Знающие, в честь которых возводили башню, того стоили.
Наконец широкая улочка, обогнув строительство, привела к высокому срубу, сложенному из толстых темных бревен. Четырехгранная, уходящая пирамидой ввысь крыша венчалась небольшой башенкой с колоколом. На широких, вымощенных серым гладким камнем ступенях несли караул воины в кольчугах, белых плащах и конусообразных шлемах. У них на кожаных ремнях, овальных щитах и длинных плащах Нас рассмотрел одну эмблему – круг, из середины которого расходились лучи, точно спицы из колеса. Насколько маг слышал – а он любил собирать вести из различных земель, – середина круга означала Создателя, а спицы – его Знающих, которые, точно солнечные лучи, доносили волю Бога до остальных людей. «Без Знающих нет видения», – говорили в Нижнем королевстве.
Навстречу отряду вышел мужчина с бритой головой и круглой, аккуратно подстриженной бородкой. Белый плащ его, надетый поверх кольчуги, был изрядно вымазан в грязи, а кожаные штаны потерлись и порыжели.
– Мир вам и вашим землям, уважаемые, – густым басом произнес мужчина, едва заметно наклонил голову и зло стрельнул из-под черных бровей светло-карими глазами. – Полдень правит, мы ждали вас вот уже несколько дней. Праведный Отец будет рад видеть соседей, пусть вы и не признаете истинную веру.
– Я рад тебя видеть, незнакомец, – сухо ответил ему Нас, – но в наших землях, когда желают мира, сначала называют свое имя и имя своего отца. Кто ты, чтобы мы могли уважить тебя и назвать по имени, и уважить твоего отца и его тоже назвать по имени?
Лысый человек вспыхнул, лицо его побагровело, но он тут же подавил раздражение и еще более низким голосом произнес:
– Я – рыцарь Ордена, управляющий Праведного Отца Игмагена, магистр Гимон-Наст. Отца моего звали Емгар-Наст, и он погиб в прошлой войне, когда маги вашего королевства нарушили границы.
Нас спрятал усмешку, поднял одну бровь и сдержанно ответил на поклон:
– Да пошлют Невидимые успех тебе и Праведному Отцу, рыцарь Гимон-Наст.
Рыцарь задрал подбородок и сказал:
– Мы не поклоняемся Невидимым.
– Кто знает, – голос Наса стал совсем тихим, – кто знает…
Отряд его спешился, подбежавшие слуги взяли поводья лошадей. Нас, проводив взглядом своего нового черного жеребца, подумал, что хорошо бы в здешних конюшнях умели ухаживать за лошадьми, и стойла не отличались такой же грязью, как городские дороги.
Сквозь узкие окошки сруба, сквозь частый переплет внутрь попадало совсем мало света. Темнели толстенные стволы деревьев, обработанные и покрытые маслом, – они служили колоннами, поддерживающими второй этаж дома Игмагена. Уходили вглубь узкие коридоры и низко опускались дверные проемы. Грохотали по деревянному полу сапоги железных рыцарей – несколько человек сопровождали отряд Верхних магов.
Нас и его воины ступали легко и тихо, точно огромные хищные коты. Следом за ними двигались Невидимые, и воздух леденел от их присутствия, становился совсем прозрачным и неподвижным. Видимо, слуги это чувствовали, потому что шептали молитвы, тряслись и то и дело дотрагивались до символа Знающих – железного знака колеса, висевшего у них на шеях. Маленький знак, должно быть, служил им оберегом.
В огромной горнице, где пылал каменный очаг, занимающий половину стены, а на широком столе горело множество свечей, Нас увидел Праведного Отца Игмагена. Плотный человек с двойным подбородком и темными маслеными глазками сидел у огня, запахнувшись в расшитый золотом бархатный кафтан, и потягивал вино из серебряного кубка.
– Маги Верхнего королевства, мой Отец, – произнес Гимон-Наст.
Игмаген поднялся, поставил кубок и ленивым, тягучим голосом произнес:
– Полдень правит. Да хранят нас Все Знающие и Создатель. Мы пригласили вас на совет, чтобы мир между нашими королевствами оставался нерушимым.
Нас с удивлением понял, что Праведный Отец не боится. В его властном голосе не было ни капли страха. Нас слегка поклонился и ответил:
– Да хранят тебя все те, кому ты поклоняешься, славный Игмаген, сын Нигура. Мы приехали с миром и рады видеть тебя в добром здравии.

#15. Нок

На вершине холма, у сосновой просеки действительно ждали лошади. Две невысокие кобылки, гнедые, с длинной, до самых глаз, челкой, и одна вороная, беспокойная и горячая. Их сторожил мальчишка лет двенадцати, жилистый и юркий. Подпрыгивая на одном месте, он с ходу сообщил:
– Все в порядке, господин. Как вы и велели, кони сыты и здоровы. Я привел их сюда. Вы обещали заплатить.
Ог кинул ему пару медяков, после велел:
– Проваливай. От тебя больше ничего не нужно. Отцу передай мое почтение.
– Я передам, – крикнул мальчишка, торопливо сбегая вниз по крутой тропке.
– Ехать придется верхом. Лошадки смирные. Доводилось уже ездить верхом? – Ог принялся проверять ремни, держащие седла на спинах животных, осматривать копыта. На рабов он не глядел.
– Нет… господин… – ответила за всех Нок.
– Как вы должны меня называть? – не оглядываясь, спросил охотник.
– Ог, господин.
– И что? Сложно сообразить? Ну-ка, ответь правильно.
– Не ездили верхом, Ог.
– О, молодец. Получается же, – в голосе охотника явно прозвучала издевка. – Значит, теперь придется покататься верхом.
Он повернулся и позвал Нок:
– Иди сюда. Ты поедешь вместе с маленькой девочкой. Как вы ее называете? У нее есть имя?
– Да, Травка.
– Отлично. Самое подходящее имечко. Ты поедешь вместе с Травкой. А тебя, парень, как звать?
– Еж.
– Значит, прозвища, которые дала вам мама Мабуса… Вы нигде не записаны в Книгах живущих? Настоящих имен у вас нет?
– Мы рабы, Ог, – напомнила ему Нок и едва удержалась от того, чтобы не скорчить рожицу. Из каких мест он приехал, если не знает, что рабам не положено настоящего имени?
– Понятно. Еж и Травка – это неплохо. Хорошие имена. А тебя звать как? Нок?
– Да, Ог.
– Нок – это значит «девочка», только сокращенный вариант, так?
– Да, Ог.
Охотник снова поморщился. После сказал:
– Ладно. С этим потом что-нибудь сделаем. Залезай на лошадь, я подам тебе Травку вашу. Ногу сначала ставь в стремя и берись рукой вот за эту штуку. Она называется лука седла.
Нок не успела ничего понять, как уже сидела верхом. Девушка вцепилась в поводья и испуганно посмотрела вниз, под ноги лошади. Ог подал ей Травку.
– Смотри за ребенком, – сказал он.
Слово «ребенок» непривычно резануло уши. Так Травку не называл никто, даже жрец Дим-Хаар. Она была «проклятой девкой», «девочкой», чаще всего просто Травкой. А теперь вдруг оказалось, что она – ребенок. Рабы не бывают детьми, они всегда всего лишь рабы.
Нок криво улыбнулась и послушно сжала одной рукой талию Травки.
Еж на лошадь забрался самостоятельно. Сам взял поводья и тихо воскликнул:
– Здо́рово…
Глупый… Что тут хорошего? Высоко, неудобно и страшно. И Травка пыхтит около щеки.
Охотник Ог легко и быстро взлетел на черную кобылу и велел:
– В путь.
И они поехали. Поначалу Нок дрожала и судорожно сжимала ногами бока животного. С такой высоты можно запросто упасть и разбиться, если лошадка вдруг взбрыкнет и поскачет слишком быстро. Но очень скоро девушка поняла, что ехать верхом гораздо удобнее и быстрее, чем идти на своих двоих. Еще она поняла, что лошади слушаются охотника так же, как и молчаливые черные псы, бегущие рядом. И кони, и собаки – все подчинялись одной воле, воле  Ога. В этом и была странная и чужая магия – та самая, которая не терпела рядом с собой никаких соперников и которая уничтожила браслеты и обереги.
Нок боялась этой магии. Ее трясло при мысли о той силе, которая таится в охотнике. Он управляет животными, и они становятся покорными и понятливыми. Что если он вздумает повелевать и своими рабами? Вдруг они понадобились для каких-то таинственных ритуалов? Такое ведь тоже бывает.
Они спустились с холма, и перед ними развернулась бескрайняя равнина. Рисовые плантации лежали на ней ровными квадратиками, и мутная вода, не отражавшая солнечных лучей, казалась коричнево-зеленой. Нок знала, что рис растет в воде. И знала, что это тяжелый труд – сажать рис, ухаживать за ним, а после отводить воду и собирать урожай. Такую работу выполняли рабы, для этого их и покупали плантаторы. Голые коричневые спины и широкие соломенные шляпы трудяг хорошо виднелись на склонах холмов и на разделенной на ровные квадратики-поля равнине. Тяжелый труд, которого Нок и Ежу посчастливилось избежать.
Чуть дальше, вверх по склонам, поднимались хлопчатники. А на круглых вершинах, огибающих равнину, шумели персиковые и абрикосовые сады. Собранные в них плоды купцы возили продавать на север, и это было выгодное дело.
Здесь охотник остановился и передал детям еду: свежие пшеничные лепешки, сыр, изюм и по горсти зеленых абрикосов. После каждому дал по фляжке с каким-то соком.
– Нок, накорми Травку. Проследи, чтобы она не только хлеб съела, но и кусок сыра. И немного фруктов. Понятно?
– Хорошо, Ог.
Травка казалась на удивление спокойной. Видимо, хороший день сегодня для нее, и она не орет и не дичится. В хлеб вцепилась обеими руками, хотя и жевала медленно. Сыр ела еще медленнее.
Хозяин накормил их сытно, и это хороший знак. Значит, и дальше будет кормить хорошо, а то Нок боялась, что еду они увидят только вечером, да и то – кусок хлеба и миску каши на воде. А тут и сыр, и фрукты, и сок. Хвала духам, еда славная. Кормил бы Ог так всегда, и можно было бы тогда сказать, что жизнь у них удалась.
Если бы еще знать, для чего он их купил. Для какой работы? Если он маг, причем сильный маг, то зачем ему дети-рабы? И Нок с ужасом поняла, что вовсе не для работы, нет. Для обрядов и колдовства.
Солнце, поднимаясь над холмами, припекало все сильнее и сильнее. Нагретый воздух обдавал жаром, дорожная пыль забивала горло. Впереди вилась побелевшая от жара дорога, подсыхали остатки последних луж. Далеко ли им ехать? Где живет их новый хозяин?
Вспомнилось предсказание Хамусы. Куда упали костяшки? На Каньон Дождей? Нок о таком даже не слышала. Да и карту особенно не рассматривала. Как далеко этот Каньон? И почему так быстро сбываются пророчества?
Еж, удобно устроившись в седле, выглядел вполне довольным. Вертел головой, рассматривая склоны уходящих назад холмов, рисовые и хлопковые плантации и попадающиеся изредка красивые белые усадьбы, окруженные ореховыми и кипарисовыми деревьями. В этих местах дети никогда не бывали, не доводилось еще. И где-то тут начинается Железный тракт – торговый путь, ведущий в жуткие Одинокие королевства. Неужели они двигаются в ту сторону?
Нок облегченно вздохнула, когда Ог решительно повернул на восток. Теперь они поднимались еще на один холм, невысокий, заросший соснами и можжевельником.
– Еж, ты не знаешь, мы ведь не по Железному тракту едем? – догнав приятеля, спросила у него Нок.
– Нет, конечно. Мы вообще не едем по этому тракту, он начинается с другой стороны города, от главных ворот. Гуссовы ведут в другую сторону, – снисходительно пояснил Еж.
– Тогда куда мы едем?
– На восток. Я не знаю, куда точно, – мальчишка говорил негромко, стараясь, чтобы не услышал хозяин, – но мы двигаемся на восток.
– А что на востоке?
– Должны быть сначала земли Меисхуттур, а после них Суэма.
– Но мы же не в земли проклятых  едем, правда?
– Нет, конечно. Просто сейчас мы направляемся в ту сторону.
Нок вздохнула. Сунула Травке в руки еще один кусок сыра и помогла отпить из фляжки. В такую жару полная фляга кисловатого освежающего сока была в самый раз.
Они ехали целый день. Даже когда солнце поднялось в зенит, и воздух задрожал от жаркого марева. Правда, какую-то часть пути проехали лесом, в тени высоких деревьев, и это дало возможность хоть немного укрыться от палящего солнца.
Лошади шли шагом, Ог их не гнал. Пару раз останавливались, поили животных из ручья и позволяли им немного подкрепиться травой, в которой было полно колючек. После двигались дальше.
К концу дня спина у Нок так затекла, что болела от каждого движения. Копчик ныл от ударов о твердое седло. Травка сопела, привалившись к груди девушки, и от этого становилось невыносимо жарко и противно, туника намокла от пота, липкие струйки стекали от подмышек до самых бедер. А охотник все ехал и ехал впереди. Лишь снял свой кафтан и остался в серой ситцевой рубашке, простой, без вышивки, без узорного пояса и бусин.
Радовался только Еж. Он ведь сидел один на своей лошадке и мог принять более удобную позу. Парень был без рубашки, и его голому, загорелому до черноты торсу жаркие лучи солнца, видимо, были не страшны. Он шумно прихлебывал из фляги и временами, указывая на что-то пальцем, говорил:
– О, смотри, это следы степных лисиц. Живут тут где-то, твари…
Или:
– Вот это жуть! Смотри, какую паутину сплел паук! Небось, крестоносец, с желтым крестом на спине. Если такой цапнет, то и рука отвалится.
Нок не слушала его, усталость сжимала голову горячими тисками, и хотелось только искупаться в прохладной воде и завалится спать где-нибудь в тенечке. А лошади все ступали и ступали по рыжеватой земле.
К вечеру они оказались на широкой равнине, где не было ни одной тропинки или дорожки. Пустынная земля, покрытая редкой, темно-зеленой травой. Кое-где поднимали головы едва распустившиеся белые соцветия – видимо, ожили после дождя. Ровной полосой пролегали серые рыхлые валуны, будто кто-то специально расположил камни точно по линии.
– Как граница, – прошептал Еж, – камни похожи на границу. Я слышал, что на востоке пролегает равнина химаев. Ну, место, где живут эти твари. И чтобы они не беспокоили людей, старейшины городов просили магов из Верхнего королевства проложить специальные заговоренные камни, через которые химаи не могли бы перейти. Вдруг это та самая равнина?
– Не к ночи будет сказано, – тихо ответила ему Нок и по привычке хотела дотронуться до браслетов.
Пустые запястья печально напомнили, что защиты у них теперь нет. Даже духи не смогут заступиться, если придет беда.
Лошади забеспокоились. Зафыркали, задергали ушами. Лошадка, на которой сидели Нок с Травкой, и вовсе замотала головой, точно отказываясь двигаться дальше. Но ни одна лошадь не остановилась. Черная кобыла охотника вела себя спокойнее, видимо, она уже привыкла к далеким путешествиям и разным опасным местам.
Зато псы, вдруг жалобно заскулив, направились к хозяину, словно ища у него защиты. Тот лишь глянул в сторону собак, и они разом остановились, опустили головы и вернулись к рабам.
– Смотри, все животные волнуются. И кони, и собаки. Видать, это действительно граница с химаями. Пустынные земли. Зачем мы сюда заехали? Тут точно невозможно жить, и никто сюда по доброй воле не сунется, – торопливо проговорил Еж. – А вдруг он собирается принести нас в жертву химаям?
Внезапно проснулась Травка. Заерзала, замахала нелепо руками. Локтем двинула Нок под ребра. От волос Травки противно пахло потом, а ее худые плечики постоянно давили на грудь девушки. Нок поняла, что с удовольствием бы спихнула малявку вниз и оставила здесь, рядом с химаями. Тут ей самое место…
Травка вдруг молча вытянула руку и указала пальцем на один из огромных, в рост человека, валунов. Нок и Еж разом повернулись и увидели скелет. Кости, полностью высушенные временем и ветрами. Оскаленный череп, развороченная грудина. Тут же рядом побелевшие кости рук и ног. Чуть дальше был еще один череп, и еще.
– Сколько же тут полегло людей? – испуганно прошептал Еж.
Чем дальше двигался их маленьких отряд, тем больше виднелось костей. И тем выше становились валуны. Теперь рыхлые камни достигали человеческого роста, и каждому из них была придана более ровная форма. Стесаны бока, сглажена вершина. И у каждого такого обработанного камня лежали груды человеческих костей.
– Это не просто заблудившиеся путешественники, – совсем тихо сказал Еж.
Нок и сама это видела. Мало того, всей душой чувствовала, что здесь ритуальное место, где совершались магические обряды. И люди были жертвоприношением для кровожадных богов. Только кто совершал эти страшные обряды? Не желает ли охотник Ог принести кровавую жертву на обтесанных валунах?
Солнце почти опустилось за спины путников, стало красным, и его усталые лучи лишь слабо скользили по земле. Жара внезапно прекратилась, и подул резкий, прохладный ветер. Он мгновенно высушил пот с тела Нок и заставил ее ежиться и вздрагивать. Сок во фляге закончился, давно уже не стало хлеба и сыра.
А охотник Ог все ехал и ехал впереди и даже не оглядывался. Его ровная спина с длинным мечом призрачно белела в насевших прозрачных сумерках, и казалось, что он вовсе забыл о своей новой покупке. Казалось, что ему уже нет никакого дела до ребенка, парнишки и девушки, что двигались следом за ним. Лишь неустанные псы чутко несли свою службу, не отставая и не отвлекаясь. Они беспокоились, изредка подвывали, но от детей не удалялись.
Травка неловко повернулась и внезапно, вцепившись в тунику Нок, попробовала подняться на ноги. Ее цепкие пальчики больно ущипнули девушку за кожу, кобылка дернулась, и обе наездницы полетели вниз, прямо к подножию валунов. Миг – и перед глазами Нок скалился в наглой усмешке голый череп. Совсем близко, буквально на расстоянии ладони. Травка приземлилась девушке на живот и коротко зашипела, точно злая кошка. Плечо Нок заныло от удара о землю. Хорошо еще, что под ней оказалась только земля, а не камни и не скалистые обломки, иначе бы костей точно не собрала… Начались невезения, и все потому, что на руках теперь нет оберегов.
Уставившись на оскаленный череп, девушка поняла, что сейчас закричит и будет биться в истерике не хуже Травки. Повернувшись на бок, Нок почувствовала, как рука наткнулась на что-то гладкое и длинное, видимо, на человеческую кость. Наверное, с остатками недоеденной хищниками плоти. Глянула… и тихо завыла от ужаса.
Еж тут же ринулся ей на помощь, но его опередил Ог. Первым делом он поднял Травку и внимательно осмотрел ее. Девочка лишь слабо мотнула головой и некрасиво сморщила лицо.
– Цела, – удовлетворенно сказал Ог, поставил Травку на землю и протянул руку Нок. – А ты как?
Девушка поднялась, и охотник положил тяжелую ладонь ей на плечо. Велел поднять глаза и секунду всматривался в ее лицо. Внимательный взгляд его темных глаз заставил Нок поежиться и почувствовать ледяную пустоту страха внутри.
– Ты тоже цела. Синяки не считаются, – сказал Ог и добавил: – Ехать можете. Давайте быстрее, надо бы убраться отсюда до темноты. Здесь недалеко есть река и удобное место, там и переночуем. Помоетесь, поедите и отдохнете.
Несмотря на обещание отдыха, Нок не успокоилась. Браслетов на руках не было, а потому рассчитывать на благосклонность духов не приходилось. Не видать ей ничего хорошего сегодня, и в ближайшее время тоже.
С помощью Ога обе девочки вновь оказались верхом на обеспокоенной лошадке. Травка, вцепившись в то, что новый хозяин назвал лукой седла, снова попробовала встать. Нок отвесила ей хороший подзатыльник и сразу же услышала низкий голос охотника:
– Не бей ее. Не смей бить ребенка.
Ничего себе, нашел ребенка. Погоди, скоро узнаешь, хозяин, что это за ребенок. Может, даже в эту ночь химаи придут по душу Травки. И по их души заодно. Вот тогда посмотрим, обрадуешься ли ты своей покупке.
– Не отставайте, – велел хозяин и поскакал вперед.
Солнце совсем опустилось за редкий пролесок, и даже его розовые отблески успели погаснуть. Грозными стражами выглядывали из сумрака валуны, и казалось, что они думают невеселую, страшную думу. Точно перебирают в памяти все те обряды, что довелось им пережить. Даже бодрый Еж притих, перестал вертеть головой и, вытащив из мешка единственную рубашку, натянул на тело. Видимо, холод и страх пробрали и его.
Нок стало казаться, что под валунами прячутся какие-то тени, перетекают с места на место, точно живые, подвижные существа. И таращатся, таращатся на путников. Но Нок была уверена, что это не химаи. Химаев она бы почувствовала. Слишком часто ей приходилось обороняться от них по ночам.
Охотник повернул вправо, и его кобыла начала спускаться вниз, куда-то в овраг. Послышался легкий, умиротворяющий шум воды, потянуло влагой. Усилившийся ветер донес запахи влажной земли и речных трав.
– Не надо бояться костей и химаев, – вдруг сказал Ог, оказавшись совсем близко. – Это вовсе не то, чего стоит опасаться. Мы почти приехали, скоро сможем поесть и отдохнуть.
И действительно, не успели они проехать и пятидесяти шагов, как блеснула в темноте река, щедро отражая поднявшуюся половинку Аниес, засияли радостно звезды, и шумно зафыркали лошади, почуяв воду и близкий отдых.
– Приехали. Спускайтесь. Еж, помоги девочкам. Я разведу огонь и приготовлю ужин, а вы сбегайте на речку и искупайтесь.
Нок вздрогнула при мысли о купании в черной воде рядом с проклятыми жертвенными камнями. Ну конечно, самое время для купания, чтобы пришли химаи и сожрали их всех. Схряпали, а кости раскидали около своих валунов.
– Не схряпают вас химаи! – зло сказал Ог, повернулся и в упор посмотрел на Нок. – Ты будешь видеть свет от костра, и два моих пса будут рядом с вами. Все трое пошли и хорошенько отмылись. Ясно? Или повторить? Как вы должны отвечать своим хозяевам?
Нок торопливо сложила ладони, поклонилась и ответила:
– Да, господин… Ой, да, Ог… простите, Ог.
– Все, простил. Смотри за ребенком и не смей ее бить. Ясно?
– Да, Ог, – торопливо ответил за Нок Еж.
Что сейчас произошло? Как хозяин угадал ее мысли? Случайность это или его магия? Или это его воля , которая проникает во всех, даже в лошадей и собак?
Возражать не имеет смысла, да и какие права у рабов? Потому, осторожно всматриваясь во мрак и постоянно оглядываясь, Нок и Еж спустились к реке. Берег оказался песчаным, мягким и удобным. Вода не текла – медленно ползла, довольная и безмятежная. Несколько ив, склонившись вниз, тянули ветви к реке, точно жалуясь на свою судьбу. Темнота расползалась из-под их ветвей и о чем-то тихо переговаривалась с ленивой водой.
Еж отошел немного в сторону, и один из псов тут же двинулся за ним. Травка и Нок остались в том месте, где хорошо виднелся костер.
Быстрыми движениями девушка скинула одежду, раздела Травку и, взяв ее на руки, вошла в воду. Охотник дал кусок мыла, которое пахло сосновыми и мятными маслами. Густая пена удивила и Травку, и Нок. У мамы Мабусы они пользовались серым вонючим мылом, от которого жутко щипало глаза. Потому обычно обходились просто водой. Только голову мыли специальными отварами из мыльнянки и лечебных трав. А тут – настоящее, господское мыло, нежное и мягкое, которое буквально тает в руках и так славно омывает кожу, точно шелковые ткани к ней прикасаются.
Приятный запах и впечатляющая пена на время отвлекли Нок от мыслей о химаях и людских костях. После она торопливо выстирала тунику и шаровары, натянула на себя рубашку. Прополоскала нехитрое одеяние Травки, а саму девочку завернула в безрукавку Ежа. Что теперь поделать, если запасной одежды у малышки нет, а ее собственная слишком воняла по́том.
Пока она стирала, к ним приплыл Еж – он отлично умел держаться на воде. Мотнув мокрой головой, он весело заметил:
– Ну вы и копуши. Я уже вниз сплавал и вот до вас добрался. Вы закончили полоскаться?
– А ты штаны свои постирал? – вопросом на вопрос ответила Нок.
– Зачем? Я завтра снова их натяну.
– Ну да, будешь таскать, пока коркой не покроются…
– Хозяин же носит свои, не стирает. Почему я должен? Пошли, а то появятся химаи и утащат ваши юбки и штаны!
Нок вздрогнула, разогнулась и всмотрелась в яркое пламя костра. Ог что-то готовил в котелке, помешивал ложкой и даже не смотрел на собственных рабов. Доверяет, значит, собакам. Думает, что не подведут. А собаки – молодцы, тут как тут. Стоят обе, выжидают. Готовы защитить хозяйскую собственность и сопроводить, как только дети двинутся обратно.
– Ладно, пошли. Что будет на ужин?
– Хозяин сам готовит. А я полагал, что он заставит тебя. Как думаешь, он захочет, чтобы ты этой же ночью отдала ему свою любовь? – без всякого смущения спросил наглый Еж и с интересом уставился на Нок.
Девушка вздрогнула. Ее пальцы, держащие выстиранные вещи, задрожали. Кожа загорелась, а внутри все заледенело.
– Не твое дело, – сухо отрезала она и, подхватив ковыряющую землю Травку, решительно зашагала к костру.
Только не это! Только не любовные обязанности! Только не здесь – не на голой земле, не у костра рядом с человеческими костями! Совсем не так надеялась она расстаться с девственностью и познать тайну любовных игр и утех.
У жаркого огня ее встретил хозяин. Глянул неожиданно весело, блеснул черными глазами, покачал головой и негромко сказал себе под нос:
– Вот глупые. Садитесь и ешьте. Тут овощная похлебка с салом, немного фруктов и пара лепешек. Лепешки у меня выходят не очень хорошие, но что есть. Я тоже пойду, искупаюсь. Не кричите и не смейте отходить от костра, а то точно съедят вас химаи. Они любят таких пустоголовых, как вы. И ребенка накормите обязательно.
Хозяин еще раз покачал головой, поднялся. Скинул с себя рубаху, прихватил небольшой холщовый мешок и ушел к реке.

#16. Нок

Похлебка пахла пряными травами, салом и костром. Оранжевые языки пламени согревали – Нок продрогла, пока купалась. Подпихнув Травку поближе к огню, чтобы она не замерзла, девушка принялась расчесывать волосы девочке. Та дергалась, кривила губы, но не произнесла ни слова. Удивленно смотрела на огонь, щурила глаза. Вот-вот сморит ее сон, и она уснет.
– Хотя бы Травка в эту ночь спала спокойно, – сказал Еж. Он громко сербал (хлебал), уминая похлебку, и уши у него смешно двигались. – А то раскричится, и химаи тут же появятся.
– Ты снова болтаешь? Гляди, доболтаешься, – сердито зыркнула на него Нок. Потом налила в глиняные миски себе и Травке похлебки, отломила кусок кривобокой, еще горячей лепешки.
– Слышишь? – вдруг сказал парнишка и перестал чавкать. – Птица кричит. По-моему, это маса. Посчитай, сколько раз она прокричала. Один, два…
– Замолчала уже. Не сосчитали, – поморщившись, ответила девушка и сунула в руки Травке миску с едой.
Та схватилась за ложку и принялась есть так быстро, как не ела никогда в своей жизни. Ничего себе, эта девочка, оказывается, умеет довольно хорошо работать ложкой…
– Вот, опять закричала, – встрепенулся Еж и принялся считать.
В темноте печальные короткие птичьи вскрики казались такими жалобными. Нок невольно прислушалась. Всмотрелась в ряды выступающих из темноты редких сосен и кизиловых деревьев.
– Шесть раз. Она шесть раз прокричала. Это не к добру. Если маса кричит ночью шесть раз, это точно не к добру. Так всегда говорила мама Мабуса, помнишь?
– А где тут вообще добро? Сидим Гусс его знает где, на страшной земле, рядом с химаями. Считаешь, что это добро? – фыркнула в ответ ему Нок. – Ничего себе добро. Добрее не бывает. Вот увидишь, ночь еще себя покажет. Или вот, она. – Девушка кивнула на Травку.
– А может, и нет. Может, это когда ворон шесть раз кричит, тогда точно не к добру. А маса – всего лишь ночной журавль, хорошая птица.
– Расскажи это себе. Сейчас придет хозяин и зарежет тебя на больших валунах. И оставит жертвой химаям, чтобы они нас пропустили. А меня – нет, потому что я – дорогая рабыня. За меня он дорого заплатил. А ты достался в довесок.
Еж нахмурился и сердито буркнул:
– Болтай-болтай, да следи за языком, женщина. Такими вещами не шутят.
– Я и не шучу. Зачем он тебя купил? Меня-то понятно зачем. А тебя?
– А зачем сейчас кормит? Зачем велел выкупаться? Пленных, которых хотят принести в жертву, всегда связывают. Так рассказывали моряки о тех, кого отдавали Гуссу во время шторма. Связывали руки и ноги и кидали в пропасть. А тут купают и кормят. И хорошо, между прочим. Вкусная похлебка получилась у хозяина.
– Кормят, чтобы ты жирнее был. А то сейчас больно тощий, химаям одни кости перепадут.
Еж изловчился и легко стукнул ногой Нок, после добавил:
– Дери тебя зменграхи, девка противная.
– Сейчас сам получишь, обормот. Вот только докормлю Травку.
Тишину ночи внезапно прервало тихое, едва слышное бормотание. Будто какое-то животное забрело в кусты и ворчливо жалуется на свою долю. Дети разом замолчали, стали оглядываться по сторонам.
– Началось, – широко раскрыв глаза, произнес Еж. – Вдруг хозяина уже съели? Ты же произнесешь свое заклинание, правда, Нок?
– Вот теперь ты вспомнил о моих способностях, – криво улыбнулась девушка.
Но ее саму затрясло от страха. Она пристроила миску с недоеденной похлебкой на камне и тревожно всмотрелась в лицо Травки. Та спокойно уминала еду, и щеки ее лоснились от жира и удовольствия.
– Это не химаи. Травка их всегда чувствует. Видишь, сидит себе и ест. Так что успокойся.
Где-то совсем рядом снова раздалось хлюпающее бормотание. Нок опять вздрогнула, а Еж поднялся на ноги и выхватил длинную палку из кучи хвороста, что натащил охотник. Послышались чьи-то шаги, замелькали отблески света, и из темноты вынырнул хозяин. В руке у него пылал факел, а сам он был без рубашки, в одних серых брюках из какой-то странной плотной ткани.
Нок глянула на него искоса и тут же опустила глаза. Ог побрился и выглядел теперь совсем по-другому.
– Живы? – коротко спросил он и опустился у костра. – Наелись?
Нок кивнула.
– Так ложитесь и спите. Нечего время зря терять. Завтра встанем рано, пока жары не будет.
Охотник показал головой на кучу сосновых веток недалеко от костра, накрытую одеялом.
– Где нам спать? – осторожно спросила Нок, не глядя на хозяина.
– Вот там, – Ог еще раз кивнул на ветки, – и малышку там устройте, чтобы ей было удобно, и она не замерзла. Ночью на земле прохладно.
Нок сложила грязные миски и, не поднимая глаз, спросила:
– Мне помыть посуду?
– Я разве велел? – невозмутимо спросил Ог. – Я что велел делать, дети?
Нок уселась на край одеяла и почувствовала слабое покалывание сосновых игл через плотную ткань. Рядом пристроилась Травка, свернулась калачиком и сразу же засопела, тяжело и медленно. Уснула, значит. Ее пустая мисочка стояла рядом, на земле.
– Спите уже, – устало велел охотник, – я покараулю. Лягу чуть позже.
Он подбросил в огонь еще хвороста, и оранжевые языки жадно затрещали, поглощая новую добычу. Снова закричала птица, но Нок не стала считать ее крики. Пристроившись рядом с Травкой, она закрыла глаза и повернулась на бок, лицом к костру.
Ей вдруг до смерти захотелось рассмотреть лицо хозяина. Она видела его без бороды лишь мельком, когда он появился в сумраке, и желтый свет от факела скупо освещал его фигуру. Но ведь не посмотришь просто так, это запрещено. Вдруг треснет по голове, как любила делать мама Мабуса, когда они таращились на посетителей. А рука у Ога сильная, крепкая, от его щелчка искры из глаз посыпятся.
Нок сделала вид, что спит, а сама украдкой, сквозь прикрытые ресницы, бросила нетерпеливый и быстрый взгляд на хозяина. Он совсем не стар, наоборот, молод и силен. И у него красивое лицо, оказывается. Хорошо очерченные губы, которые казались немного мягкими. Ровный нос, черные брови. И синие глаза?
Девушка могла поклясться, что еще утром у охотника были черные, просто чернющие глаза. Даже у Травки глаза не такие черные, как у него. А теперь что? Может, это другой человек? Может, к ним пришел брат-близнец Ога?
Но голос тот же, и собаки признали в нем хозяина. И лошади, которых он сходил проверить, вели себя покорно и спокойно. Они чувствовали волю  своего хозяина. Значит, Ог действительно могущественный маг?
Беспокойство и страх вновь зашевелились в душе Нок, как длинные черви в земле после дождя. Страшный у них хозяин, хоть и красивый. Непонятно, чего ожидать от него, зачем купил их и что ему надо. Сон пропал совсем, осталась только тревога, неприятная, как заноза в ноге.
Травка под боком тихо похрапывала и изредка пихала девушку локтем в живот. С противоположной стороны развалился Еж и тоже совал свои босые ноги куда попало: то под плечи Нок, то вообще забросил их так, что пятки оказывались на ее бедрах. Оба крепко спали – и парнишка, и малышка.
Только у Нок сна не было. Все, что случилось с ней в этот день, никак нельзя назвать добрым. Удача отвернулась от нее, видимо, чем-то прогневала она богиню Набару, и та не захотела покровительствовать девочке-сироте. Теперь ей, видимо, никогда не стать красивой и желанной жрицей, и от Травки никогда не отделаться.
Нок подтянула колени к животу – так было удобнее – и сквозь прикрытые веки принялась наблюдать за хозяином. Что же все-таки он за человек?
Ог поел похлебки, еще раз проведал лошадей, после спустился к реке и вымыл миски. Остатки похлебки он отдал собакам прямо в том котелке, в котором она варилась. Нок вдруг озарила странная мысль. Обычно она и Еж всегда прислуживали маме Мабусе. Еду они не готовили, нет. Этому их и не учили. А вот помыть посуду, убрать в зале, натаскать воды – такую работу всегда делали рабы. Хозяева лишь приказывали. А здесь у них вышло все наоборот. Ог натаскал воды, приготовил ужин, накормил всех и велел ложиться и отдыхать. И вот они втроем дрыхнут, как господские дети, а хозяин моет посуду, следит за животными – оберегает их сон, что ли?
Храните нас всех духи Днагао! Что-то неладное происходит, и от такой мысли не то, что сна, покоя вообще не станет. Где это видано, чтобы хозяева служили рабам? Значит, точно не для домашней работы приобрел их Ог. Значит, точно для магии. Выходит именно так…
Нок тяжело и медленно втянула в себя воздух, машинально дотронулась пальцами до запястья и в который раз поняла, что браслетов больше нет. Зменграхи бы побрали этот день вместе со всеми дикими и нелепыми событиями! И вместе с Огом!
Внезапно охотник подскочил к костру, выхватил пылающий сук и, взмахнув им, двинулся в темноту, в сторону каменных валунов. Махнул несколько раз огненной веткой. Нок вскочила на ноги и в кромешной темноте не увидела, а скорее почувствовала чужое, злобное присутствие.
Химаи пришли за добычей. Не могли не прийти, если та сама появилась на их землях. Понятное дело, их привлекает Травка, это за ней они охотятся сейчас. Но сколько их?
Ог просто стоял, поднимая вверх горящую ветку, и в этом слабом оранжевом освещении Нок могла рассмотреть только несколько черных голов с горящими глазами, большие круглые уши по бокам, вытянутые пасти. Здешние химаи оказались крупнее собак, и Нок вдруг поняла, что если даже одна тварь кинется, она разорвет хозяина в одно мгновение.
Надо произнести заклинание и сделать стену. Немедленно!
Девушка переступила с ноги на ногу и подумала, что если бы Ог сейчас погиб, это было бы просто здорово! Тогда они смогли бы спокойно вернуться в Линн, к маме Мабусе. Это было бы законно. Наверняка женщина не откажется еще раз получить деньги за ценную рабыню, только теперь уже от настоятельницы храма Набары. Надо просто дождаться, когда химаи одолеют охотника, и только тогда читать заклинание и создавать стену.
Мысленная стена ее воли  всегда помогала, химаи не могли пройти сквозь нее.
Ог еще раз взмахнул веткой и бросил ее в гущу животных. Это не поможет – химаи не боятся огня, для них он ничего не значит. Один из зверей перепрыгнул через пылающий сук, пока тот еще летел в воздухе, и кинулся на охотника. Бесшумный, сильный рывок, блеск мгновенно выхваченного меча – и животное рухнуло вниз, разрубленное надвое. Вернее, не животное, а две его половинки, от морды до хвоста.
Нок тихо вскрикнула. За ее спиной поднялся Еж и торопливо зашептал:
– Читай заклинание, быстрее!
Не будет она помогать Огу! Нечего было ему соваться в Линн и покупать то, что не должно ему принадлежать! Вот теперь пусть и сражается сам с этой нечистью, как умеет. У него, кстати, неплохо получается.
От ветки охотника загорелась трава под лапами химаев. Небольшие языки пламени осветили многочисленные оскаленные морды, ряды острых зубов и множество хищных глаз. Сколько же здесь тварей? Пять, десять? Нок никогда не видела такого количества зверей. Справится ли она с ними одна, без Ога?
Если не станет охотника, она просто отдаст химаям Травку. Они приходят из-за нее, ну так пусть, наконец, получат то, зачем приходят. И навсегда оставят в покое и Нок, и Ежа.
Внезапно раздался жалобный вой, и одно из животных, рухнув на землю, забилось в предсмертных судорогах. Следом за ним упало еще одно, и еще. Твари падали вниз, пускали пену из пасти, царапали лапами землю и умирали. Просто так, без видимых причин. И над ними невозмутимо стоял Ог. Стоял и ничего не делал. Вообще. Рука с мечом опущена, на лице – кривая усмешка.
Оставшиеся в живых твари начали отступать назад. Их не пугала пылающая под лапами трава, но Нок вдруг ясно почувствовала страх животных перед Огом. Химаи боялись охотника! Они пятились, но не решались убежать. Или не могли? Потому что тоже оказались во власти этого страшного человека?
Ог поднял меч, наклонился и провел черту. Он двигался медленно, и его длинный меч буквально вспарывал рыхлую землю, отливающую густой чернотой. Черта отделяла его от химаев, и обеспокоенные твари, рыча и скалясь, перебегали с места на место, точно удивляясь тому, что происходит. Некоторые из них поворачивали во тьму, но большинство устроилось у черты, выжидая.
Широким кругом охотник обвел место, где горел костер, спали его новые рабы, паслись стреноженные кони и жались к костру напуганные собаки. После он вернул меч в ножны и, не обращая внимание на собравшихся у черты химаев, вернулся к огню. Глянул прямо в глаза впавшей в ступор Нок и спокойно пояснил:
– Не бойся, они не сунутся больше сюда. Это я вам обещаю.
Ог казался невозмутимым и равнодушным. Будто не с жуткой нечистью только что сражался, а ходил стрелять по зайцам.
Нок быстро кивнула, опустила глаза и сложила ладони на груди.
– Прекрати мотать головой, я же не ваша мама Мабуса, – сморщился Ог. – Давай сразу договоримся: вы не киваете мне, не прячете глаза, не называете меня господином. – Его голос звучал лениво, словно нехотя. Точно слова были серебряными монетами, которые он доставал из кошелька. – Я не принесу вас в жертву химаям, и даже Ежа не принесу, который достался в придачу. Никого не принесу в жертву. И не требую отдавать мне любовь прямо тут, у костра, ночью, в дороге. Я не колдую и не убиваю детей. Потому не дрожите, не говорите глупости и не ведите себя как последние дураки. И чему вас только учила ваша мама Мабуса? – Ог устало мотнул головой и уселся у костра. – Садись, девочка, что стоишь.
Еж резко сдвинулся на край одеяла, в темноту. Нок села рядом с ним и не сразу поняла, что ей теперь делать. Смотреть на хозяина или не смотреть? Поклониться или не поклониться? Кроме того было интересно, откуда он знает все их мысли и страхи?
Ог вдруг усмехнулся, подкинул в огонь еще веток и сказал:
– Вот что еще хотел сказать. Меня вполне устраивают имена Ежа и Травки. Но мне не нравится прозвище храмовой проститутки. Я не стану называть тебя Нок. Придумаем тебе другое имя. Ты будешь называться… – он с улыбкой посмотрел на Нок, прищурил глаза и продолжил: – ты будешь называться Птицей. Вполне хорошо звучит. Еж, Травка и Птица. Отличная компания. Осталось вот только понять…
Ог стянул с одной ноги сапог, поставил в стороне, еще раз глянул на Нок и снова заговорил:
– Осталось только понять, за кем из вас приходили химаи. Эти твари охотятся на магов. Только на магов. Те кости, что вы видели на валунах, – это мертвецы Речных людей. Речные люди верят, что химаи проводят умерших в мир Невидимых, потому приносят сюда своих воинов, погибших в битвах, чтобы животные провезли храбрецов на себе. Поверье у них такое. Как по мне, так полная глупость, но люди любят свои глупости. С этим ничего не поделать.
Ог принялся за другой сапог, стянул его, кинул в сторону первого, после встал и расстелил на земле плащ. Растянулся на нем и велел:
– Все, ложитесь и спите.
– Химаи приходят за магами? – вдруг шепотом спросил из темноты Еж.
– Только за магами.
– Так ведь это ты маг. Мы же не маги, – храбро ответил мальчишка.
Нок молчала, все так же сидя на краю застеленного одеялом валежника.
– Я тоже не маг, – ответил Ог, – но хватит болтать. Птица, ты тоже ложись и спи.
Вот так просто – раз и дал ей новой прозвище. А ведь новое имя девочке Нок дают только после первой ночи любви. Первый мужчина получает право сделать это. Теперь что получается? У Нок есть имя, а первого мужчины не было?
И слова Ога о храмовых проститутках… Так называют жриц только Железные рыцари, об этом не раз рассказывали торговцы, приходящие в Корабельный двор пропустить рюмочку-другую стылой и отведать жаренной на углях рыбы. Значит, Ог из земель Железных рыцарей? А вдруг он один из них?
Беспокойные думы одолевали девушку. Новое прозвище казалось непривычным, чужим и неудобным, точно седло лошади, на котором пришлось трястись весь день. А собственное будущее и вовсе перестало существовать. Вместо понятного представления о том, кто она такая и кем должна стать, пришли пустота и непонимание. Теперь не осталось ничего – ни браслетов, ни стремления к чему-то, ни желания чего-то достичь. Ведь достигать теперь нечего.
Ничего у нее нет. Ни будущего, ни прошлого. Есть темнота, жаркие угли догорающего костра, широкий круг и рычащие химаи вокруг этого круга. И есть страшный Незнакомец, круто изменивший жизнь Нок, точнее, уже Птицы. Что теперь ей со всем этим делать?

#17. Птица

Утром небо окутало землю густым белым молоком, которое скрыло от глаз вершины валунов и просочилось сквозь ветви кустов до самой травы. Проснувшаяся малышка удивленно пыталась поймать это молоко в кулак, протягивала руку и сжимала ладошку. Морщила нос и смешно шевелила коричневыми пальчиками. Невесомый молочный туман бесшумно обтекал Травку, спящего Ежа и открывшую глаза Птицу.
Девочка подобные игры любила. Могла часами перебирать камешки у порога хижины или раскладывать по длине сорванные стебли цветов. Вот и сейчас она сосредоточенно протягивала ладонь и ловила, ловила то, что поймать никак нельзя. Неудачи ее не смущали. И можно спокойно оставить ее сидеть на одеяле несколько часов – пока белое молоко, сползшее с неба, будет лежать на земле, Травка никуда не денется.
Птица продрогла. Пришлось ютиться на краю одеяла, чтобы не получить ногой по зубам от Ежа, и от неудобной позы болела спина и затекло правое плечо. Но как бы там ни было, новый день начался, и что они будут делать теперь? Снова скакать верхом до глубокой ночи?
Девушка поднялась, огляделась. Вчерашний костерок бодро потрескивал, взметая вверх хвосты пламени, рассыпал искры и смешивал горьковатый дым с белым небесным молоком. У края костра, в небольшой миске желтело тесто для лепешек, видимо, из кукурузной муки.
Появился Ог и принес воды в котелке. Угрюмый, неприветливый, уверенный в себе, он не глянул на Птицу и остальных детей. Будто их и нет, будто вовсе не красивая синеглазая девушка сейчас расплетает рядом с ним длинные черные косы, отливающие синим в бледных разводах тумана.
Охотник опустился на корточки у костра, ловко выхватил из миски кусок теста, размял его сильными ловкими пальцами и с размаху плюхнул на пристроенную на углях сковородку.
Видимо, вчерашняя ночная говорливость его закончилась, и он молчал. Его грозный меч лежал на расстеленном прямо на земле плаще, потемневший металл рукояти казался тусклым и синим. Птица тоже не произнесла ни слова. Рабы не заговаривают первыми с хозяевами, им вообще не положено говорить. Рабы должны работать.
Но Ог всю работу взял на себя. И воды принес, и хвороста натаскал. Теперь вот завтрак готовит. Что в таком случае делать девушке?
– Туман пришел с реки, – негромко сказал Ог, – это значит, что сегодня будет не так жарко.
Птица не знала, что ответить. Согласиться? Промолчать? Или вежливо произнести: «Как скажешь, господин Ог»? Хотя хозяин запретил называть его господином…
Давно уже девушка не чувствовала себя так неловко и глупо. С мамой Мабусой всегда все было ясно: были распоряжения, была работа. Она любила поговорить, рассказывать разные истории, поучить жизни. Отвечать ей не требовалось, нужно было делать свое дело. Дело всегда должно делаться – вот чему учила мама Мабуса.
А тут какое дело? Никакого дела не было. И неясно, как себя вести с новым хозяином.
Между тем, румяная, горячая лепешка испеклась и запахла так приятно, что Птица почувствовала, как резко заныл пустой желудок. Вдруг очень захотелось есть. Ничего удивительного, ведь солнце давно поднялось где-то там, за туманом. Давно уже наступило утро. Даже Травка, забыв о заманчивом белом молоке, повернулась, уставилась на сковородку и глупо открыла рот, точно надеясь, что еда попадет туда сама собой.
Хозяин ловко слепил новую лепешку, кинул ее на сковородку, после сказал:
– Птица, раздели лепешку на две части и помоги маленькой поесть. Справишься с работой?
– Да, Ог.
– Вот и давай, справляйся, – в голосе опять послышалась издевка.
Не понять нового хозяина. Совсем не понять.
Проснулся Еж, и первое время они завтракали молча. Ог приготовил лепешки, затем на той же сковородке обжарил кусочки сала. Сварил отвар из сушеных ягод вишни. Когда все поели, он велел Ежу сходить к ручью и наполнить фляги, а Птице – хорошенько приглядывать за Травкой. Сам же помыл посуду, погасил костер и собрал вещи в большой кожаный мешок, притороченный к седлу его лошади.
Теперь, при свете дня, девушка могла отлично рассмотреть трупы химаев, что так и остались лежать у жирной черты, вспарывающей землю кругом. Густая черная шерсть, круглые большие уши по бокам головы, длинный лохматый хвост. И сильные когтистые лапы, способные одним ударом разорвать грудную клетку человека. Птица глядела на них и чувствовала, как вновь поднимается в душе страх. А что, если бы Ог с этими тварями не справился? И стена, которую она возвела бы, не помогла? Тогда бы и их кости белели сейчас у подножия высоких валунов.
– Химаев вывели племена Северных охотников, что живут в древних подземных городах, – голос хозяина прозвучал совсем рядом.
Птица вздрогнула, оглянулась. Ог стоял у нее за спиной. Он не улыбался, и глаза его были серыми и жесткими.
– Химаи должны были охранять их племена от магов, от проклятых  колдунов-стронгов, что жили рядом с ними. Но, как это часто водится, творение доставило немало хлопот своим создателям и очень скоро вышло из-под контроля. Химаи расплодились, разбрелись по земле и зажили своей собственной жизнью. Но магия их по-прежнему привлекает. Я говорю о темной магии. Кто-то из вас, дети, владеет ею, вот химаи и приходят по его душу.
– Это Травка, – хмуро сказал Еж, стоявший позади всех, – это из-за нее они всегда появляются.
Ог глянул на парня и ничего не ответил. Он вернулся к черной кобыле, взялся за вещевые мешки, загремел котелком, привязывая его к луке седла.
Теперь стало понятно, почему к ним приходили химаи. Вот, значит, в чем дело. И что это, интересно, за темная магия, которой обладает несчастная Травка? Это из-за нее Ог купил всех троих детей? А маленькая темноволосая девочка, между тем, сидела на земле и ритмично раскачивалась, точно жалела и развлекала сама себя. Больше-то качать ее было некому…
Наконец они двинулись в путь. Спустились к реке и ехали рядом с медленной водой.
Молоко тумана лениво уползло вверх, открыв неровные, покрытые высокой травой берега и грустные стволы ив. Река становилась все шире, вода в ней наливалась темно-зеленым цветом. Поднявшееся солнце застряло где-то в белесых облаках и скупо светило светлыми, едва просачивающимися нитями лучей. Одурманивающе пахли травы под копытами лошадей, теплой стеной поднимался неподвижный воздух. Казалось, что все замерло в этих местах или еще не успело отойти от ночного сна.
Травка, постоянно ерзающая в седле, иногда показывала пальцем на воду, видимо, замечая всплеск от рыбы или большой цветок кувшинки. Еж, сорвав себе длинный прут, то и дело сбивал им головки цветов и хлестал траву. Ог молчал. Как и вчера, его вороная скакала далеко впереди, а верные псы сопровождали детей.
Молчаливые псы, молчаливый хозяин. Унылый, однообразный путь. Длинный, теплый день. Хорошо, хоть жара немного спала, и уже не так липла к телу туника, и не так хотелось пить и спать.
Берега реки постепенно стали более скалистыми, порыжели. Высокие сосны сменились густым кустарником и низкими дикими абрикосами. Склоны холмов словно сжали медленные воды, нависли над ними недобрыми, строгими ликами без глаз и без улыбок. Обогнув выступающую скалу, река сделала излучину и за поворотом заволновалась, забурлила, как будто возмущалась тем, что русло стало узким и неровным.
– Я знаю эту скалу, – крикнул вдруг Еж и показал пальцем на три огромных каменных выступа, спускающихся прямо к воде на противоположном берегу, – это Порог надхегов, или Драконья голова! О ней много раз рассказывали караванщики. Дальше ходу нет, говорили они, дальше места Речных людей, и они в свои владения никого не пускают.
Три рыжих скалы действительно напоминали голову, шею и гребень дракона. Чуть вытянутый край передней скалы врезался в поток реки, и вода около него казалась мутной и беспокойной. Точно дракон пьет воду, мутит реку и втягивает в себя волны.
Травка дернулась, мотнула головой. Еще раз, и еще. Движения ее стали энергичными, сильными и какими-то злыми. Видимо, не нравилась ей скала и река. А может, чувствовала она что-то нехорошее, тревожное.
– Успокойся ты… – зашипела на нее Птица, – и без тебя страшно.
Обхватив малышку руками, девушка попробовала остановить это мотание головой, но Травка сама обмякла и так же, как вчера, без звука указала вперед. Птица перевела взгляд по направлению вытянутого указательного пальца ребенка и увидела, как из-за скалы Драконьей головы появилась группа людей.
Их было человек пятнадцать или чуть больше. Черные волосы незнакомцев были заплетены во множество косичек, убраны вверх и подколоты длинными острыми иглами. Их голые, вымазанные белой глиной тела прикрывали только узкие кожаные ремни и тканевые повязки. Впереди выступал шаман с накинутой на плечи шкурой и укрепленным на голове черепом зменграха (зменграх при жизни, видать, был мелкий, но его острые зубы выглядели устрашающе). У мужчины в руках был только длинный толстый шест. Остальные держали копья, а за их спинами висели луки и колчаны со стрелами.
– Речные люди, – почему-то шепотом проговорил Еж.
О них Птица слышала немало. Их называли дикарями, поедающими сырую рыбу и живущими на воде. О кровожадности Речных людей ходили страшные легенды. Через свою реку они не пускали никого. Да и мало кто отважился бы соваться в эти места, где злые скалы нависали над бурлящей рекой, молочный туман скрывал окрестности, а из-за кустов могли в любой момент полететь стрелы.
Охотник не остановился. Его спина по-прежнему оставалась прямой, ровной, а руки с едва заметной ленцой держали повод.
Речные люди не говорили ничего, не кричали и не нападали. Просто следовали по склону другого берега реки. Перебегали по камням проворно и бесшумно, точно призраки. Хозяин обращал на них внимание не больше, чем на блестящих стрекоз, что мелькали в воздухе.
– Ог не боится Речных людей, – задумчиво произнес Еж.
Птица поежилась, прижала к себе Травку и ответила:
– Он и химаев не боится.
– Все боятся химаев и Речных людей. Хозяин один, что он сделает с сотней стрел?
– Думаешь, они начнут стрелять?
– Уверен. Вот посмотришь. Ог, видать, сошел с ума, если забрел в эти места. Нам конец, Нок, попомни мои слова.
– Меня теперь зовут Птицей, не забывай, – хмуро напомнила девушка.
– Какая разница, как зовут мертвых? А мы скоро станем самыми настоящими мертвецами, дери меня зменграхи… – Еж оглянулся и хмуро почесал лохматую макушку.
Скалы внезапно расступились, и перед путниками открылось широкое озеро.
– Белорыбье, – пробормотал Еж, оглядываясь, – чтоб я сдох! Это озеро Белорыбье!
Вода, успокоившись, маслянисто поблескивала в лучах солнца, отражая нависшие над берегами скалы. У противоположного края водоема темными рядами тянулись бревенчатые дома, расположенные прямо на воде, на широких плотах, и соединенные между собой деревянными дорожками-переходами. Узкие лодки-долбленки сновали между переходами ловко и бесшумно. С разных сторон доносились крики детей и женщин, тянулся едва заметный запах дымка.
Озеро Белорыбье – Речные люди называли его Домом-Того-Кто-Всех-Видит – считалось запретным местом. Мало кто мог похвастаться тем, что бывал рядом с жилищами Речных людей. И вот, таинственное озеро, о котором рассказывали столько легенд и страшилок, лежало перед ними синим овальным блюдом, поблескивающим в лучах солнца.
Птица всей кожей почувствовала нервную дрожь. Ей снова стало жарко, губы пересохли, и в голове не осталось ни одной здравой мысли. Ог привел их на верную гибель, и сейчас Речные люди скормят и Ежа, и Травку, и лошадок Тому-Кто-Всех-Видит. И вряд ли чары охотника окажутся сильнее стрел этих людей.
Ог остановился на краю озера, поднял правую руку. Люди племени, следовавшие за ними, подошли к самому берегу и закричали что-то в ответ. И Птица увидела, как от деревянных мостков отчалил плот, направляясь в их сторону. Огромный плот с квадратным парусом, травяным навесом и черепом зменграха на самой верхушке единственной короткой мачты – если можно так назвать палку, к которой крепился серый кусок ткани.
Поджарые полуголые воины ловко управлялись с шестами, и плот несся так быстро, что через минуту девушка уже могла разглядеть ожерелья на груди стоящего впереди человека – того самого, что носил на голове череп зменграха.
– Тот-Кто-Всех-Видит да пошлет тебе удачу, охотник Ог, – проскрипел шаман.
Его худое, изрезанное морщинами лицо оставалось бесстрастным и самоуверенным. Плот остановился недалеко от берега, воды бережно покачивали его, послушные и ласковые.
Шаман повторил:
– Тот-Кто-Всех-Видит да пошлет тебе удачу, охотник Ог.
– Я пришел за тем, за что заплатил, Матнуг, – невозмутимо произнес тот, никак не ответив на короткое приветствие.
– Я знаю, – кивнул шаман, – мы договорились. Все знают. Ты заплатил. Мы перевозим тебя. На этом плоту.
– Я заплатил, – спокойно ответил маг, – и вы перевозите меня, моих лошадей и моих рабов.
– Только охотника Ога, да пошлет ему удачу Тот-Кто-Всех-Видит. Таков был договор, – Матнуг был непреклонен.
– Я напомню шаману, что договор звучал так: я плачу двумя головами надхегов, вы мне предоставляете плот и возможность проплыть по вашей воде. Я не подплываю к вашим домам, не пристаю к вашим причалам. И вы выделяете двоих воинов для сопровождения. Мои рабы слабы и грести не могут.
– Договор звучал по-другому, Ог, – сурово ответил шаман Матнуг, – мы перевозим только охотника и его лошадь. И больше никого. А охотник достает нам две головы надхегов. Ты привез головы, ты сдержал свое слово. Мы перевозим только тебя. Оставь своих рабов нам, они слабы и беспомощны, какой тебе прок от них.
– Плот в обмен на головы – вот какой был договор. Матнуг – умный человек, он не станет нарушать соглашение и обманывать охотника. Вы предоставляете плот и двух гребцов, а я перевожу своих животных и рабов. Таков договор, шаман.
Выражение лица Матнуга не изменилось, не дрогнула ни одна черточка, все так же спокойно он произнес:
– Мы перевозим только Охотника Ога. Или он может пройти со своими рабами по берегу озера – Дома-Того-Кто-Всех-Видит. Так тоже можно пройти, это хороший, безопасный путь. Пусть охотник идет берегом, и духи воды пошлют ему много удачи.
Шаман замер на плоту подобно бесстрастному каменному изваянию. Воины, вытащив шесты из воды, вытянулись, готовые по первому приказанию развернуть плот и уплыть вглубь озера.
Птица вдруг поняла, что между мужчинами происходит своеобразный поединок. Шаман не желает пускать чужаков на свое озеро и потому пытается собственной властью и хитростью обмануть охотника. Головы он получил, это понятно, а выполнять договор не желает.
Почему-то не возникало ни капли сомнений в том, что Ог предоставил две головы надхегов еще и Речным людям. Но где он нашел такое количество больших драконов? В окрестностях Линна их было только три. Остальные тогда откуда?
Ог положил ладонь на холку своей вороной лошади, чуть выше поднял голову.
– Матнуг нарушает договор, да будет этому свидетель Тот-Кто-Всех-Видит.
Едва охотник закончил последнюю фразу, как воды озера заволновались, нахлынули на край плота, качнули его, и пара воинов вынуждены были опустить шесты, чтобы удержать равновесие. Мокрые бревна едва слышно заскрипели.
– Охотник забыл условия договора! Он не может приказывать на воде Речным людям! – крикнул Матнуг.
Воды снова качнули край плота, поднимаясь зеленоватой, пенной волной. Один из воинов мгновенно выхватил лук, заправил стрелу и выстрелил в охотника. Короткий щелчок тетивы, свист, и стрела упала в воду, не долетев до Ога. Полет ее оборвался так резко, точно кто-то невидимый схватил стрелу в воздухе и бросил ее в озеро. Слабый плеск – и беспокойные волны проглотили свою маленькую добычу.
Ог с ленивой улыбкой произнес:
– Матнуг забывается. Я могу убивать, не используя стрелы и копья.
Птица вздрогнула от этих слов и поняла, что так и есть. Ведь ночью химаи умирали не от чего-то, а из-за кого-то… Из-за охотника.
И сейчас глаза его потемнели, стали почти черными. Девушка не могла отвести взгляд от этих глаз, яростных и уверенных в своей силе. Вот теперь их обладатель проявит свою волю . Что он станет делать? Почему заволновалось озеро, точно Тот-Кто-Всех-Видит услышал напоминания Ога о договоре с шаманом и решил принять сторону охотника?
Плот резко качнулся, и один его край ушел под воду, а другой – задрался вверх. Воины, потеряв равновесие, упали: кто покатился по влажным бревнам, кто шлепнулся в реку, подняв тучу брызг. Вода залила меховую накидку Матнуга, сбила с его головы череп зменграха и заставила шамана лихорадочно цепляться обеими руками за шест, чтобы не свалиться в беспокойное озеро.
– Вот видишь, Матнуг, Тот-Кто-Всех-Видит возмущен твоим вероломством. Ты клялся на воде, что предоставишь мне плот и пропустишь через озеро. Твои клятвы – что водоросли на дне реки: не стоят ни одной головы надхега, шаман. Тогда Тот-Кто-Всех-Видит заберет твою жизнь и отдаст ее рыбам. Это будет справедливо, – низкий голос Ога звучал лениво и презрительно.
Плот еще раз качнулся, все больше наклоняясь, и Матнуг закричал, поднимая вверх правую руку:
– Да будет плот, этот плот, что сейчас заливает вода, охотника Ога!
Вода тут же успокоилась, и крепко связанные между собой бревна опустились, медленно и осторожно. Речные люди не боялись воды, это Птица понимала хорошо. Но они страшились гнева водяных духов. Как они их называли? Те-Кто-Все-Видят?
Матнуг ступил на берег, с достоинством поклонился. Теперь, без черепа зменграха, его голова казалась небольшой и слегка сплюснутой по бокам. Объем ей придавали лишь мелкие редкие косички, скрепленные в один узел и проткнутые длинной рыбьей иглой.
Из озера выбралось несколько воинов. Белая глина сбегала с них вместе с потоками воды, обнажая поджарые тела. Луки за плечами Речных людей уже не выглядели так угрожающе, но на лицах – в глазах, в уголках сомкнутых губ – таилась угроза и недоверие. Они встали рядом с шаманом Матнугом, готовые напасть в любой момент, и темные шесты в руках некоторых из них показались Птице опасным и страшным оружием. Таким шестом Речные люди проткнут человека в мгновение ока, с одного удара. Словно кролика или индюшку.
Трава под босыми ногами воинов слегка вздрагивала, успокоившаяся вода озера ласково поблескивала. В наступившей тишине стало слышно, как звенят стрекозы и надрываются дневные цикады.
Матнуг какое-то время пристально вглядывался в лицо Ога, и морщины на его лице не двигались. Бесстрастно, уверенно, надменно глядел шаман, словно в голове у него созревала какая-то мысль, которая нравилась ему, но он не спешил высказать ее вслух.
– Вы поплывете через воды озера. Все, – наконец проскрипел колючий голос Матнуга.
Воины отступили. Двое из них тут же вернулись на пустующий плот, который уже начал потихоньку уплывать. Воткнули шесты в дно, оттолкнулись. Большой крепкий плот из огромных, очищенных от коры бревен. Воины управлялись с ним легко, точно это была лодочка-долбленка. Они повернули его, подвели к самому берегу, к длинным деревянным мосткам.
– Удачи тебе, шаман Матнуг, – с достоинством и скрытой улыбкой в голосе ответил Ог. Потом повернулся к Птице: – Заезжайте на плот по мосткам. Я помогу провести лошадей.

#18. Птица

Блики солнца слепили крохотными искрами. Волны играли ими, перекатывали, передавали друг другу. Неторопливые, ласковые волны. Птица сидела на краю плота и прижимала к себе Травку. Хозяин строго велел смотреть за ребенком, чтобы он не свалился в озеро. Выполнить наказ оказалось гораздо легче, чем девушка думала. Травку тут же сморило, и она, устроившись прямо на гладких, чуть влажных бревнах, уснула. Голова ее покоилась на коленях Птицы, и хоть это и оказалось неудобно и жарко, зато можно было быть уверенной в том, что малышка – вот она, тут, и все с ней в порядке.
Еж то мотался к стреноженным и привязанным лошадям, то заскакивал под навес к хозяину. Мальчишку впечатляло все: и молчаливые суровые воины, ловко управляющиеся с шестами, и высокие оранжевые скалы над самой водой, и мелькающие где-то в глубине озера большие рыбы, широкие темные спины которых парень не раз замечал и указывал на них Птице.
– Не разглядывайте дома в деревнях, – велел Ог, когда они только устроились на плоту, – иначе получите стрелу в горло, я могу и не успеть защитить вас. Вообще не поворачивайтесь в ту сторону. Держитесь у навеса рядом со мной или со стороны скал, где нет поселений. И ты, Птица, лучше сядь, чтобы не стать удобной мишенью. Так за навесом и воинами тебя и малышку не будет видно. А Еж невысокий, его не особо заметно.
Сам Ог устроился под травяной крышей, на плетенных из травы ковриках. Прислонился к широким, частым столбам, оплетенным ветвями без листьев, закрыл глаза, и девушка поняла, что самое страшное, можно сказать, позади.
– Неужели водяные духи услышали охотника Ога и вступились за него? – спросил задумчиво Еж, опустившись на бревна рядом с Птицей.
Глаза его весело и бесшабашно поблескивали, а рот разъезжался в белозубой улыбке. Будто привалило ему невесть какое счастье, и он никак не может понять, что с этим счастьем делать. Еж просто дурачок, не осознает опасности, исходящей от хозяина. Ему кажется, что данное путешествие в неизвестность – просто отличная забава, хорошее приключение.
– Это не духи послушались его, – почти шепотом ответила Птица, – это он управлял водой и плотом. Ог это может.
– Да ну, где такое видано? Кто может управлять священными водами Белорыбья?
– Наш хозяин как раз и может.
Птица отвернулась от Ежа и заглянула в зеленоватый сумрак спокойной воды. Далеко внизу двигались широкие рыбьи спины – их не было видно, но девушка чувствовала движение в глубине. Лениво шевелились озерные травы и с тихим плеском опускались шесты, которыми управляли воины.
О Речных людях много рассказывала мама Мабуса длинными дождливыми полднями, когда сидела за своим ткацким станком, а Ежа и Птицу заставляла перематывать колючую, крашенную в красные и синие цвета шерсть. О том, что они живут на воде, поклоняются духам озера и своих врагов приносят в жертву химаям, а также иясам – небольшим, узкоголовым крокодилам, что водились в их реках.
Еще мама Мабуса много рассказывала о празднике Золотых колокольчиков. О том, как наряженные жрецы храмов приносят множество черных быков и овец в жертву духам. О нефритовой чаше крови, которую пьют жрецы перед всем народом. О странных и диких плясках, устраиваемых прямо перед храмом Набары, и о красивых, тонких жрицах с золотыми украшениями, которые отдают свою любовь мужчинам и женщинам прямо на празднике, на шумных улицах, под кронами орехов и кипарисов. Во время праздника даже знатные горожане могут позволить себе безумства и вольности.
Мама Мабуса не пропускала ни одного такого праздника. А на следующее утро выглядела больной, помятой и уставшей. Заваривала себе серую траву игото – траву, предотвращающую беременность, – и жаловалась на то, что все ее тело ломит, точно по ней пробежалось стадо диких кабанов.
– Станешь жрицей Набары, Нок, и для тебя будут заваривать такую траву, – говорила в такие дни она, – это хорошая травка, о ней должна знать каждая женщина, чтобы не понести дитя после больших праздников и не плодить выводок лишних ртов у себя во дворе. Уж жрицы богини любви знают толк в таких вещах, поверь мне, девочка, они тебя всему и научат.
А теперь и научить Птицу некому. Что если она зачнет ребенка после первой же ночи с хозяином? Куда девать тогда дитя?
Рядом все еще бубнил себе под нос Еж. Доказывал, что воды озера не могут подчиняться людям, это невозможно. Птица не слушала его. Она давно поняла, что не так прост охотник Ог, как кажется.
Плот, послушный воле воинов, двигался по воде быстро и плавно. Ни качки, ни заливающих бревна волн. Озеро будто уснуло, разморенное беспощадно палящим солнцем.
Вскоре они пересекли Белорыбье, и низкие бревенчатые домишки с плоскими крышами, крытыми сухой травой и землей, выстроились в неровный ряд на расстоянии двадцати шагов. Утоптанный, лишенный травы берег забирался вверх и переходил в рыжие, рыхлые скалы, вершины которых украшали причудливо вылизанные ветрами и выжженные солнцем камни.
Плот причалил к темным мосткам бесшумно и послушно, слегка качнулся и замер. Все, путешествие по воде закончено. Перед путниками пролегали незнакомые, чужие земли, и совсем скоро отряд окажется в полной неизвестности. Там, где Птица отродясь не бывала и не желала бывать. Куда все-таки направляется охотник?
– Не оглядывайтесь, и не медлите. Надо убраться отсюда как можно скорее, – негромко велел Ог, подсаживая в седло только что проснувшуюся Травку. – Не бойтесь, главное – не бойтесь. Речных людей тоже не стоит бояться, с ними я справлюсь.
Обхватив талию малышки рукой, девушка послушно кивнула, хотела добавить: «Да, Ог», но заметив брезгливую усмешку на лице хозяина, промолчала. Схватилась за повод, перевела взгляд на Ежа. Тот радостно улыбался, поглаживая холку лошадки, и выглядел так, будто только что получил наследство и множество благословений от духов. Ума у него нет и никогда не было, это точно. Чему тут радоваться?
Теперь они не просто ехали – скакали верхом, преодолевая узкие петли оранжевых троп, и солнце, опускаясь, нещадно палило им в спину. Временами Травка принималась хныкать и мотать головой, и Птица подумала, что надо обязательно прочесть заклинание. Но нужные слова вылетели из головы, лошадка подпрыгивала, перескакивая через небольшие камни, и ничего у девушки не выходило с этим самым заклинанием.
Отряд поднялся на круглую горку с гладкой вершиной, поросшей кустами и соснами. Густая трава, питаемая, видимо, туманами и щедрой росой, завивалась тонкими усиками, цеплялась за ноги лошадей, ползла по стволам деревьев. Яркая, изумрудная, свежая и сильная трава питалась древесными соками и лишала жизни кизил и дикую сливу. Только сосны оказывались свободными от вьющейся травы, может быть потому, что липкая смола склеивала усики и не давала побегам двигаться дальше.
На вершине Ог приказал остановиться и дать отдых лошадям. Птица тут же спрыгнула на землю, сняла малышку и спросила у Ежа:
– Воды у тебя не осталось? Пить хочется ужасно, а Травка выхлюпала все.
– Есть немного, держи вот, – тут же отозвался Еж.
– Вода есть у меня, дети, – донесся до них голос Ога, – и тут должны быть ручьи. Сейчас я поищу. Птица, давай сюда свою флягу.
Почувствовав, как задрожали ее пальцы, девушка повернулась, подошла к Огу и, не глядя ему в лицо, протянула кожаную, вместительную фляжку с тугой деревянной пробкой. Прикосновения теплой сильной руки хозяина заставили ее вздрогнуть и сжать плечи. Неловкость вызвала краску на щеках и жар в груди девушки. Ог усмехнулся, покачал головой и пошел разыскивать ручей.
– Солнце припекает, – проговорил Еж, усаживаясь на землю под одной из сосен, – скорее бы уже ночь. Отдохнули бы хоть чуть-чуть от этой жары.
– Если только не остановимся снова на землях химаев или Речных людей.
– Ха, химаи уже позади, и Речные люди тоже.
Птица подняла голову, прислушалась. Неприятная тревога зазвенела в душе, точно струна гемуза, на котором играют жрицы Набары, натянулась обнаженным нервом, вывернула наизнанку душу. Сейчас они в опасности, в страшной опасности!
Взгляд ее пробежал по склонам соседних холмов, и Птица увидела отряд полуголых воинов, перескакивающих с камня на камень. Люди двигались бесшумно, и можно было хорошо рассмотреть пучки перьев в их косах и тонкие рыбьи иглы, скрепляющие прически. Воины тоже заметили детей и схватились за луки.
– Прячьтесь! – едва успела прокричать Птица и кинулась в глубь сосновой просеки.
Спрятаться подальше от Речных людей и их стрел! В тень от сосен, быстрее!
Еж кинулся за ней, и слышно стало, как в такт его бега врезаются в землю стрелы. Свист, крики, лай псов. Жаркое солнце и равнодушная, присыпанная иглами земля. Птица упала плашмя, закрыла голову руками и подумала, что теперь охотник Ог вряд ли спасет их. Значит, Речные люди все-таки решили напасть, но не у своих домов и не на своей воде, а дальше, там, где клятвы можно спокойно нарушать. На холмах, где часто охотятся, подстреливая зайцев и оленей.
– Мы оставили Травку! – крикнул Еж, который лежал на земле недалеко от нее.
Так и есть. Малышка все еще сидела у кустов, на видном месте и бестолково ковыряла землю. Она не замечала летящих стрел, не слышала вопли Речных людей. Реальный мир не интересовал ее – погружаясь в странные, только ей понятные занятия, Травка не обращала внимания ни на что. Один из псов оставался рядом с ней, надрывался от лая, и стрелы чудом не доставали его.
– Надо забрать ее. И лошади сейчас разбредутся, – Еж напрягся, беспомощно глянул на Птицу, – может, ты скажешь заклинание и сделаешь стену, как с химаями?
– Тут же не проем двери, тут знаешь, какая стена нужна?
– У тебя получится, давай…
Птица медлила. Стену можно сделать, если собрать все силы, приложить умение, соединить собственные волю и интуицию. Тогда что-то и выйдет. Но может лучше дать Травке возможность погибнуть? Снять с себя это бремя, наваленное жрецами?
Девочка вдруг заплакала, тихо и как-то беспомощно, поднялась с земли. Стрелы не касались ее, да и стрелять стали гораздо реже. Воины спешили перебраться на холм, чтобы напасть на путников. Конечно, главная месть направлена у них на охотника, но и рабам тоже перепадет хорошенько.
Птица растерянно смотрела, как ковыляет к лесу Травка, как семенит рядом с ней пес, и думала, что надо бежать. Прямо сейчас. Бежать изо всех сил подальше от Речных людей и от самого хозяина.
Еж метнулся вперед, вылетел из соснового укрытия, обхватил малышку руками и рухнул вместе с ней на землю. Тотчас стрелы полетели градом. Одна из них вонзилась в ногу мальчишке, и тот зло вскрикнул. Надо все-таки попробовать сделать стену. Птица дотронулась до запястий и тут же опустила руки. Бесполезно, на ней же нет амулетов. Духи не станут помогать ей, ни за что не станут!
Охотник появился внезапно. Бросился вперед бешеной тенью, и воздух задрожал от его ярости. Ог закрыл собой Ежа, поднялся во весь рост. Он не прятался и не боялся. Его не пугали стрелы Речных людей, это Птица поняла очень хорошо. Ни одна из стрел не долетела до него, хотя воины закричали что-то гортанное и радостное, и тетивы на их луках запели с удвоенной силой.
Так странно и так ужасающе было стоять и смотреть, как обрывается полет стрел и они падают у ног хозяина. Видеть, как наливаются черным глаза Ога, как дрожит в напряжении воздух, вздыхает беспокойно земля под ногами. Миг – и камни на верхушке противоположного склона, с которого стреляли воины, полетели вниз. Огромные валуны катились, тяжело подпрыгивая и увлекая за собой поток мелких булыжников и земли. Верхушка холма обрушилась на воинов грохочущим камнепадом, погребая под собой кричащих, испуганных людей.
Птица замерла, чувствуя, как разрастается внутри огромная черная яма ужаса. Ноги приросли к земле, руки стали безвольными и влажными.
Ог, наконец, взглянул на нее, сверкнул злыми глазами и молча склонился над Ежом.
– Молодец, парень, – сказал он тихо, и голос его вдруг показался необычайно мягким и добрым.

#19. Нас Аум-Трог

Для мага и его спутников накрыли щедрый стол. Жареный барашек, запеченный гусь, пироги с ягодами и множество кувшинов с вином. Нас и его люди вино не пили, потому попросили принести воды.
Игмаген обедал вместе с ними, но ни словом не обмолвился о том, что на самом деле стоит за его желанием якобы скрепить мирный договор. Глава клана понимал, что договор – это просто предлог. Что-то было на уме у Праведного Отца, но его глаза блестели равнодушно, будто никаких замыслов и нет. Он говорил о налогах, неурожае, беспорядках на границе. Все это Наса совершенно не интересовало.
Старшая дочь Игмагена, хрупкая девушка с огромными глазами, сидела рядом с отцом, опустив голову, покрытую прозрачным светло-голубым покрывалом. Нас видел ее длинные сережки с изумрудами, так удивительно сочетающимися с темно-зелеными глазами, тонкую золотую цепочку с неизменным символом колеса на точеной шейке, и это зрелище нравилось ему гораздо больше разговоров Праведного Отца.
Игмаген представил свою дочь, назвав ее Илаей, и больше к ней не обращался. Рядом с девушкой сидела ее нянька, покрытая черным платком, и постоянно что-то бубнила сердитым шепотом, на что ее воспитанница только гневно сверкала глазами.
Нас ловил на себе ее быстрые взгляды и понимал, что нравится Илае. Он рассматривал девушку в упор, слегка улыбаясь, и медленно потягивал холодную воду из кубка. Он этой же ночью овладел бы дочерью Игмагена, такою хрупкою, зеленоглазою, злою и порывистою. Так было принято в его землях – девушки для того и были созданы, чтобы отдавать свою любовь мужчинам. А если бы Илая понравилась Насу настолько, что душа его загорелась бы огнем страсти, то он даже женился бы на ней. И тогда она бы родила ему детей, мальчиков и девочек.
Но не здесь, не в Нижнем королевстве, Илае познавать ласку и предаваться утехам любви. Здесь принято соблюдать свои правила, и любовь между мужчиной и женщиной названа тут злом. Потому Нас лишь слегка улыбался девушке, не сводя с нее глаз.
Он знал, что красив – еще ни одна прелестница не устояла перед взглядом его черных глаз и перед его белозубой улыбкой, – и не сомневался, что дочь Праведного Отца в эту ночь не уснет, думая о черноглазом молодом маге из соседнего королевства.
Поздний обед затянулся до вечера. Выводили грустные напевы музыканты в углу, терзая струны странных, вытянутых арф, подпрыгивали невеселые шуты, звеня бубенцами на одежде и шапках. Рычали под столом охотничьи собаки. За окнами медленно садилось солнце.
Железные рыцари – а их собралось за столом немало – пили много вина, разрывали руками мясо и кидали куски на пол, своим псам. Игмаген, немного захмелев, завел разговор об охоте и предложил завтра же затравить оленя.
– Это будет славное развлечение, – пыхтел он, не переставая отрывать зубами мясо барашка.
Нас ел мало – все это застолье казалось ему глупым фарсом.
Наконец, когда забили колокола на башне храма, возвещая о приближении ночи, Игмаген поднялся, сказал, что комнаты для гостей приготовлены, и пожелал всем спокойного отдыха.
Отряд разместили в правом крыле сруба, длинном и более низком, чем остальной дом. Две широкие комнаты, хорошо протопленные, показались Насу душными и унылыми. Его воины тут же устроились на полу, а для Верховного мага в одной из комнат стояла широкая деревянная кровать с подушками и толстыми одеялами. Нас усмехнулся, глядя на подобные удобства. В его клане на кроватях спали только женщины и малые дети. Воины и маги всегда располагались на полу, на шкурах, готовые в любой момент встать на защиту своего клана и своей семьи. Так было принято, такие были обычаи. И Нас не собирался их нарушать.
В полночь, когда Маниес остановился над самой крышей сруба и в окна полился бледный, неуверенный свет, в дверь к Верхним магам постучали. Пришел посыльный и пригласил Наса на совет к Праведному Отцу, одного. Замгур неодобрительно поднял брови, как бы говоря, что не следует доверять здешнему правителю, но Нас чувствовал, что подвоха тут нет. Да и один из Невидимых, выступив из мрака, одобрительно кивнул головой. И маг последовал за посыльным, тихо шагая по деревянным половицам огромного дома.
Вот теперь окончательно стало ясно, что Праведный Отец собрал всех не просто так. В душе Наса зашевелилось предчувствие чего-то необыкновенного и нового. И вовсе не в договоре о мире тут было дело. Игмаген среди ночи собирал совет и позвал на него Верховного мага. И, видимо, не только его.
Комнатка, куда привели Наса, была совсем небольшой. Ее стены, деревянные, ровные, теплые, были украшены оружием и красно-черными коврами. На полу тоже лежал пушистый ковер, и Праведный Отец, уже без кольчуги и без плаща, в одной рубахе, ходил по нему босиком. Толстые белые пальцы на его ногах вызвали легкую улыбку на губах Наса.
– Нехорошие нынче времена, Нас Аум-Трог, – проскрипел Игмаген, и в голосе его не слышалось ни капли хмеля, – очень нехорошие.
Нас молча поклонился в ответ и опустился в деревянное кресло, стоящее напротив Праведного Отца. Тот тоже сел, взялся за кочергу и перемешал угли в гудящем камине. После снова заговорил:
– Суэмцы снова обрели власть. У них есть все: железо, золото, пшеница и добрая земля. А главное, у них есть удивительные технологии, которыми они не желают делиться. Ни вечным огнем, ни станками, печатающими черные буквы на бумаге, ни удивительными плавильнями, на которых они могут делать много железных орудий. Что скажешь, Нас?
Гость разочарованно прищурился и ответил:
– Нападать на Суэму не решится ни один маг. И бояться ее жителей тоже не стоит, ведь суэмцы не желают войны. Они не воины сами по себе, они творцы. Суэмцы всегда творят – так говорят в наших селениях.
– Ну а ты, Нас? Ты творец или воин?
– Ты знаешь ответ, Праведный Отец. – Нас догадался, о чем сейчас пойдет речь, и его одолела скука. Из-за суэмцев, значит, позвал его Игмаген? Желает заручиться поддержкой Верхних магов и напасть на приграничные города? Так этого не будет. Нас никогда не полезет в такое глупое и обреченное на неудачу дело.
Суэмцы выстояли против проклятых  и их дракона Гзмарданума, и даже одолели его. И у них по-прежнему хранится меч, принадлежащий Другим Невидимым  – тем, кто служит Создателю. Одного этого оружия хватит, чтобы разогнать Невидимых клана Аум-Трогов, даже обратить в бегство весь клан магов. Разве Игмаген этого не знает?
Праведный Отец приподнялся, налил в серебряную чашу на тонкой ножке немного вина и задумчиво проговорил:
– Да, суэмцы сильны, это верно. Только дурак сунется к ним нынче, надеясь на войско и мечи. Или баймы. Вот храбрый народ, ничего не боятся.
Глянув искоса на Наса, он прищурился и добавил:
– Не только ты и твои воины нынче у меня в гостях. Есть еще один человек. Он придет поздней ночью, ты почувствуешь его присутствие.
Нас кивнул, но ничего не ответил. Что еще приготовил Игмаген?
– Да, баймы, – продолжил рассуждать Праведный Отец. – Это их вождем был дракон Гзмарданум. И если бы удалось опять вернуть его к жизни и заключить договор с баймами, мы бы смогли одолеть Суэму. Земли тамошние жирны, точно мясо хорошей свиньи, что питалась помоями и хлебала хозяйское молоко. Такие земли родят сами собой, даже воды им не надо. Знай только – кидай семена.
– Чтобы воскресить дракона, надо снова открыть проклятую Дверь. А этого не может никто, – устало выдохнул Нас и откинулся на спинку стула.
Игмаген начинал его раздражать. Верховный маг сыт по горло прошлой войной, в которой погиб его отец, погиб и ничего не получил взамен. А Праведный Отец что предлагает? Отправиться в Безжизненные Земли, в заброшенные города древних суэмцев и открыть Дверь, запоры которой настолько сложны и непонятны, что управиться с ними смогли только посланники из других миров, о которых теперь слагают легенды?
– Возможно, ты слышал, Нас, что пророчества суэмцев всегда сбываются? Да? – снова заговорил Игмаген, отхлебнув немного вина.
– Это знает каждый ребенок в моем клане.
– Да, и у них есть сокровищницы. То, что их предки, древние суэмцы, которых называли мудрыми , оставили после себя. Об этом говорится в их пророчествах.
Нас безразличным голосом спросил:
– Откуда ты можешь знать, что говорится в суэмских пророчествах? Суэмцы оберегают свои знания и с кем попало ими не делятся.
– Ты прав, – закивал Игмаген, и его второй подбородок тут же пришел в движение, – абсолютно прав. Но у меня в Суэме есть свои люди. – Он довольно закрыл глаза, словно пытался придать вес своим словам. – Это не сложно. Достаточно просто снарядить караван, и одному из сопровождающих после затеряться в толпе. А потом прибиться к солдатам, напроситься на службу и соблюдать традиции суэмцев. Это совсем не сложно. Мой человечек передавал мне весточки с проезжающими, и однажды передал то, что рассказывали солдаты во время ужина. Болтовню у костра, которая для нас, – тут Игмаген поднял пухлый палец и потряс им в воздухе, – может значить очень многое.
Нас выпрямился в кресле и коротко сказал:
– Рассказывай.
– Древние суэмцы сделали три сокровищницы. Одну из них нашли те, кто пришел, чтобы закрыть Дверь. Там и был особенный меч, способный уничтожать духов. Меч, убивший Великого дракона Гзмар-данума. А две другие сокровищницы остались где-то спрятанными, и никто их не обнаружил.
– Если их не нашли суэмцы, то нам и подавно не найти.
– О, не торопись с выводами, уважаемый маг, не торопись с выводами. Я тоже поначалу так думал. Никто не найдет то, что спрятали мудрые древние . Но однажды торговцы принесли мне кое-что, найденное в подземных городах Зуммы. Ты знаешь эти пески, под которыми когда-то находились строения древних суэмцев? Ты должен об этом знать.
– Я знаю, – заверил его Нас, начиная терять терпение. Игмаген излишне растягивал свою историю и слишком часто прикладывался к серебряной чаше.
– Да, и торговцы случайно нашли эти города и кое-что в них. Редкая находка. Но разве не случайности меняют ход истории, Верхний маг?
Праведный Отец поднялся, прошелся по комнате, после щелкнул пальцами, и стоящий у двери магистр Гимон-Наст повернулся, взялся за дверную ручку и решительно закрыл створки.
– Вот что продали мне торговцы. А может, они были и не торговцами, кто их знает… я ничего спрашивать не стал.
Игмаген подошел к сундуку у камина, достал из кармана небольшой ключик и открыл замок, что висел на крышке этого сундука. Вынул что-то большое, завернутое в плетеный коврик, дотронулся руками до символа колеса у себя на груди, точно прося своих Знающих о защите. После положил то, что достал, на квадратный дубовый стол, на котором стоял кувшин с вином и блюдо с яблоками.
– Это карта, – тихо сказал он и снял с загадочных предметов коврик.
Перед Насом оказались квадратные пластины, выполненные из редкой и странной древесины, черной, точно сажа из камина. Изрезанные странными знаками и покрытые лаком, они слабо поблескивали, отражая пылающий огонь камина.
– Куда ведет эта карта? Что по ней можно найти? – спросил Нас, оставаясь на своем месте.
– Я тоже об этом думал. Почему под землей была спрятана карта, вырезанная на вечном дереве, что не подвластно гниению? Карте больше тысячи лет, а она как новенькая, такая же твердая и крепкая, как и в тот момент, когда ее сделали. Значит, на ней хранится то, что должно было сберечься спустя долгие годы…
Игмаген радостно улыбнулся, и его рот растянулся чуть ли не до ушей. Нас едва удержался от того, чтобы не сморщиться.
– Я послал весточку своему человеку, и тот ответил, что на таких картах древние суэмцы обозначали пути к своим сокровищницам. Вот теперь ты понимаешь, чем мы обладаем?
– Хорошо, мы добудем сокровища древних суэмцев, если только поймем, как использовать карту. Но что дальше?
– Мой человек сказал, что это, наверняка, сокровищница знаний. Потому что сокровищница силы уже была найдена пришельцами. А если это знания, то древние суэмцы, скорее всего, оставили потомкам ключ от Двери. Ведь она открывается не обычным ключом, а словами знания. Так сказал мой человек. Это то, что знает каждый ребенок в Суэме, это их легенды, которые они и не думают скрывать. Найдя сокровищницу, мы получим знания к тому, как открыть Дверь, и обретем могущество.
– Ты забыл, Игмаген, что никому еще не удавалось обладать драконом Гзмарданумом.
– Гзмарданумом – никому. Но Моуг-Дганом обладать можно, так говорят все древние пророчества на наших землях. Истинный Моуг-Дган исполнит все три правила, и тот, кто обретет над ним власть, подчинит себе весь мир и все земли. Если проклятую Дверь, что находится в заброшенных городах древних суэмцев, откроет созданный нами Моуг-Дган, то вся власть окажется в наших руках. И может быть, наш Моуг-Дган станет драконом. Личный дракон – что ты на это скажешь, Нас Аум-Трог?
– Пророчества оказались ложными, Игмаген. Мой отец пытался это сделать и погиб. А Моуг-Дган так и не исполнил всех правил, зато сумел уничтожить древний и могучий талисман, Розовый камень Нгуух.
Праведный Отец ласково улыбнулся, точно Нас был мальчишкой-несмышленышем, не способным понять очевидное, и пояснил:
– Тот Моуг-Дган, против которого сражался твой отец, не был истинным, раз не исполнил правил. Пророчества всегда должны сбываться точно, иначе нельзя сказать, что они верны. Ты как никто другой должен это понимать, Верховный маг Верхнего королевства. Нам удалось создать нового Моуг-Дгана. Мы родили нового ребенка, соблюдая все традиции. И первой пищей его была кровь матери. Мы растили эту девочку первые годы в храме, и она обладает огромной силой.
– А Знающие знают об этом? – Нас приподнялся.
Весть о ребенке, рожденном по древней храмовой традиции и напоенном кровью своей матери, заставила его отнестись серьезно к словам Игмагена. Как им удалось совершить такой сложный и опасный обряд? Обычно дети не выживают, погибают в первый же год жизни, не выдержав бремени собственной необыкновенной силы.
– Знающие? Их уже нет, Верховный маг, об этом я позаботился, как только пропал тот, кого ошибочно называли Моуг-Дганом. На самом деле это и был последний Знающий. И я позаботился о том, чтобы в Нижнем королевстве не рождалось больше ни одного Знающего. Я дал людям правила и отвратил их от Создателя. Ты же знаешь лучше меня, Нас, как правила могут владеть людьми. Дай им традиции, и они не захотят ничего слышать о Создателе. Он слишком далек и непонятен для простых людей. Крестьянам надо что-то, что они могут потрогать, пощупать. Что-то, что сдерживало бы их низменные порывы и держало бы в узде. Людям нужен тиран, нужна сила, только тогда они будут делать то, что должны. И я дал им все это. Я дал им правила, и они забыли о Создателе, потому что правила понятны, и их можно выполнять, а Создатель неясен, и его требования непонятны. В Нижнем королевстве поклоняются Знающим, но их самих у нас нет.
– Значит, есть ребенок, из которого вы хотите сделать нового Моуг-Дгана? И сколько лет придется ждать, пока он подрастет?
– Нисколько. Ребенка родили в Свободных Побережьях, подальше от Суэмы, в храме духов Днагао. Ждать действительно пришлось бы долго, если бы не вспомнился древний обычай, по которому связывают жизни двух людей, и сила одного переходит к другому. Так был совершен старинный обряд, и сила Моуг-Дгана перешла к девушке, которой сейчас исполнилось шестнадцать лет.
– Она здесь? – Насу удалось скрыть удивление, и голос его по-прежнему оставался спокойным.
– Вот поэтому я и обращаюсь к тебе за помощью, Верховный маг. И я щедро заплачу. Более того, если у нас все получится – а у нас должно получиться, – и Суэма падет, я выделю для твоего клана земли, которые сами рождают зерно и на которых не бывает голода. Ты согласен? Мне нужна твоя помощь…
Игмаген вдруг стал серьезным, зашагал по комнате, скрестив руки на груди. После снова заговорил:
– Хотел я все это совершить своими силами, я ведь был магом и остался им, несмотря на орден. Маг всегда остается магом, это как дырка раба в ноздре. Не верь никогда магам, которые утверждают, что оставили магию. Что бы не говорил тот, кто был когда-то Моуг-Дганом. Магия у нас в крови, она владеет нами… да… что я хотел тебе сказать? А, вот что. Хотел я все сделать сам, но это слишком сложная задача. Были у меня преданные жрецы храма духов Днагао, что раньше стоял в Тхануре. Вот они и помогали мне. Одного из них звали Дим-Хаар. Верный человек. Был когда-то… я на него очень рассчитывал. Он служил еще при моем отце, пережил войну первого Моуг-Дгана.
Игмаген резко остановился, вперил взгляд в Наса, продолжил злым голосом:
– И этот жрец предал меня. Поступил по-своему, принял собственное решение. Сказал, что свободен был в своем выборе. Свобода выбора у жреца – ты слышал об этом?
– Разве жрецы не подчиняются магам? – спросил Нас, не отрывая взгляда от Игмагена.
– Выходит, что не все подчиняются. Вот что оказалось страшным. Везде эти идеи Саена о свободе, что дает Создатель…
– Идеи кого?
– Это неважно. Важно, что Дим-Хаар совершал обряды связывания, это он связал ребенка Моуг-Дгана с девушкой. И он же нашел для них покупателя. Договорился с каким-то охотником, и хозяйка, у которой жили дети, продала девочек. Видишь ли, с прошлым Моуг-Дганом вышла ошибка у его создателей. Знающие похитили ребенка, когда он был совсем маленьким, и вырастили его в тайне. В любви вырастили, как они любят говорить. Мальчик вырос, значит, но оказался непригодным для своей миссии, хотя силой обладал огромной. Прошлый Моуг-Дган не выполнил все три закона, и овладеть им не удалось никому. Теперь мы создали нового могучего Моуг-Дгана, девушку, которую тщательно прятали. Никто бы не заподозрил в рабыне, воспитывающейся для храма богини любви, – будущую могучую колдунью. Кому будет дело до грязной рабыни, что моет полы в таверне? Кто подумает, что цена ее – сотни и сотни золотых? Цена ее – это цена власти. И Дим-Хаар знал, кто она такая, и должен был присматривать за ней. А он взял и продал ее!
Игмаген вдруг резко стукнул кулаком по каминной полке и выругался.
– Продал, как какую-нибудь девку! И знаешь кому?
Нас едва заметно качнул головой.
– И мы не знали! И Дим-Хаар не сказал даже под пытками! Он, видите ли, оказался преданным Создателю. Всю жизнь служил духам, а на старости лет подумал о Создателе, зменграхам его потроха! – Игмаген шумно выдохнул и провел ладонью по лысине. На лбу у него выступил пот, и крупные капли упали на короткие веки почти без ресниц.
– Охотник, который одолел надхегов, напавших на город, – вот кто купил девочек, – снова заговорил Праведный Отец. – Откуда он взялся? Я собрал все сведения о нем, какие смог, опросил хозяев ближайших плантаций. Сам ходил и спрашивал, сам разыскивал. Всегда все лучше делать самому. Погоню за девчонками и охотником послали, но они ушли через земли химаев и Речных людей. А туда нам хода нет, это ясно. Как он сумел? Как он одолел драконов?
Игмаген вдруг улыбнулся и поднял вверх указательный палец правой руки:
– Но я не терял времени даром, я искал, и мне удалось понять. Я сопоставил факты, слухи и события.
Охотник, убивший драконов и купивший двух рабынь, умел убивать на расстоянии. Есть такой человек в Каньоне Дождей. К нему обычно обращаются, когда надхеги нападают на поселения. Все ниточки ведут к нему. Он считается старейшиной Каньона, и его называют Последним Знающим.
– Ты же сказал, что Знающих больше нет?
– Их нет в Нижнем королевстве! – зло крикнул Игмаген. – И какое право имеет Знающий Каньона вмешиваться в дела королевств или Свободных Побережий?
– Он всего лишь купил пару рабынь, судя по твоему рассказу, – с легкой улыбкой возразил Нас.
– Я знаю, где находятся две рабыни – девушка и маленький ребенок. Их наверняка будут скрывать в Каньоне Дождей. Но мне туда хода нет, я слишком известная фигура. Обо мне знают многие. Вот потому я позвал на помощь тебя.
Нас откинулся на спинку стула и широко улыбнулся. Медленно протянул:
– Ты потерял своего нового Моуг-Дгана, просто прошляпил его. И теперь хочешь, чтобы я тебе помогал? А зачем мне это надо? Зачем мне ввязываться в твои склоки с Суэмой? Мне не нужна суэмская земля, у меня достаточно своей. У меня есть козьи стада, мои сады приносят плоды, и мои женщины рождают мне детей. Уже сейчас по моему дому бегают сын и две дочери. Мои дети. Потому сам исправляй свои ошибки. И если ты потерял Моуг-Дгана, то по опыту своего отца скажу тебе – вряд ли ты его найдешь снова. А даже если найдешь, что с того? Ты сможешь прочесть карты суэмцев? Никому еще не удавалось понять, как они составляют свои карты. Никто не мог обрести их знания и их пророчества. И те рассказы, что слышал твой верный человек в Суэме, – это всего лишь байки для детей. Прощай, Игмаген, мне больше не о чем с тобой разговаривать. Завтра с восходом дневного светила отправляюсь в путь. Я зря потратил столько времени.
Нас поднялся, и в этот момент Праведный Отец схватил его за руку и взволнованно проговорил:
– Ты слышишь? Ты слышишь это? Это он, ты должен его услышать!
Нас и в самом деле почувствовал, как что-то изменилось в комнате. Воздух заледенел, и даже огонь в камине словно утратил силу и прибился к прогоревшим дровам. Двое Невидимых, что пришли с Насом, спрятались в тень, согнулись и глубже надвинули на лица капюшоны. Послышались тихие шаги, и тяжелые створки двери распахнулись.
– Это пришел тот, кто сможет прочесть карту… – прошептал Игмаген.

#20. Нас Аум-Трог

Нас видел разных магов: старых и опытных, сильных и не очень, глупых и напыщенных. Он и сам был магом, обладающим силой, умел владеть оружием и вытравливать на мечах особые обереги, помогающие их владельцам. Он мог побеждать и еще ни разу не проиграл.
Но человек, который вошел в комнату, отличался от всех, кого доводилось видеть Насу. Семенящими шажками, согнувшись, шаркая и кряхтя, через порог перешагнул низенький мужчина в коричневом балахоне. Босой, трясущийся и ужасно худой. Он сверкнул глазами, почесал плечо, оглядел комнату и остановил взор на Игмагене.
– Что ты хотел от нас, маг? – неожиданно низким голосом прохрипел человек.
– Полночь правит, уважаемый. Садись, будь добр, и я расскажу тебе о том деле, которое заставило меня обратиться к тебе за помощью, – тут же заговорил Игмаген, суетливо взмахивая руками и приглашая своего гостя пройти вглубь комнаты.
Нас догадался, кем являлся человек – обостренная, привычная к опасностям интуиция подсказала верный ответ.
– Мы сядем, конечно. Но если ты позвал нас из-за глупости, мы тебя убьем, – человек шмыгнул носом и протопал к креслу, в котором только что сидел Нас.
Гость устроился на нем с ногами, подобрал складки балахона и велел:
– Говори.
Могущественные Невидимые, обитающие в северных землях, жили в этом маленьком человечке. Нас слышал, что якобы можно обрести страшное могущество, впустив Невидимых в себя. Но также говорили, что Невидимые пожирают душу и обрекают на вечные муки того, кто осмелится сделать сие.
А этот человечек осмелился. Только баймы совершали такое, и Нас с ужасом понял, кто он. Это колдун баймов, стронг. У проклятых  не было королей, они подчинялись только колдунам-стронгам, которые обладали невероятной силой и могли не только влиять на тела людей, но и управлять душами тех, кого подчинили себе. Это бывшие старейшины древних суэмцев, переродившиеся и так и не узнавшие смерти, ведь суэмцы живут очень долго, слишком долго. А умирают ли стронги – этого никто не ведал.
Вот, значит, к кому за помощью обратился Игмаген. Конечно, стронгу ли не знать, что начертали на деревянных картах его предки?
Праведный Отец, видимо, теперь испытывал только страх. Он кинулся к камину, подбросил туда дров, словно пытаясь разогнать ту стужу, что принес с собой коричневый колдун. После осторожно взял две квадратные части карты и принес стронгу. Присел рядом с креслом и слегка дрожащим голосом произнес:
– Взгляни, уважаемый. Видел ли ты такие карты? Эти пластины могут привести нас к сокровищнице древних суэмцев и дать огромные знания и власть. Власть древних суэмцев, их земли, их города и удивительные вещи, что они изобретают.
– Карты на дереве нгурхори, – проскрипел колдун и засмеялся странным, сухим смехом, – ради этого ты позвал нас? Карты мудрых  не может прочесть никто, даже мы. Они написаны нездешними буквами, нездешними словами. Только те, кто обладает знаниями нездешних букв и слов, могут прочесть карты.
Колдун почесал ладони, взглянул резко и хитро из-под спутанных черных косм и более спокойно произнес:
– Но раз мы здесь, давайте разберемся, что вы затеяли. Хотите найти сокровища мудрых ? Что вы будете с ними делать? Купите еще рабов, еще стальных мечей или пшеницы у приграничных городов Суэмы?
– Мы хотим получить своего дракона. Открыть Дверь с помощью нашего мага и иметь возможность управлять своим драконом.
Колдун поднял одну короткую и лохматую бровь, согласно кивнул и снова принялся чесать руки.
Какое-то время в комнате было тихо и холодно. Только слышалось, как скребся коричневый колдун и беспокойно выдыхал воздух Игмаген. Праведный Отец побледнел, губы его вытянулись в узкую полоску, и даже второй подбородок перестал двигаться. Длинный белый шрам на щеке посинел и стал совсем безобразным.
Нас чувствовал, что надвигается беда. Напрасно, совершенно напрасно обратился Игмаген за помощью к стронгам.
Словно в подтверждение опасений Верховного мага, колдун вдруг схватил цепкой рукой Праведного Отца за шиворот, притянул к себе и заговорил, приблизив его толстое лицо к своему так, что дышал прямо в щеки Игмагена:
– Мы пришли не для того, чтобы оказывать тебе услуги. Мы бы убили тебя, толстая свинья, но тебе повезло. Считай, что повезло…
Стоящий у двери Гимон-Наст вынул меч и рванулся было на помощь своему хозяину, но вдруг дернулся. Глаза выкатились у него из орбит, губы затряслись, меч выпал из рук. Рыцарь рухнул на колени, опустил голову и замотал ею, словно испытывал нестерпимую боль. Захрипел, затрясся в судорожном припадке.
Нас отодвинулся в тень, оглянулся и с удивлением обнаружил, что Невидимых, которые обязаны были защищать его, в комнате нет.
– Не бойся, мальчик, мы не тронем тебя, – закаркал колдун, крепко схватив Игмагена за воротник рубашки и все еще приближая его лицо к себе. – Твоим духам не тягаться с нами, но они тут, рядом. На помощь духи к тебе не придут, однако мы тебя не станем трогать.
Колдун вдруг оттолкнул от себя Игмагена, откинулся на спинку кресла и пояснил:
– Мы хотим иметь часть сокровищ. Свою часть всего, что бы вы ни нашли. Война с суэмцами – это наша война, битва за наши территории. Суэма всегда была нашей, и теперь мы хотим вернуть ее. Карту вам прочтет человек по имени Галиен Маэн-Таин. Это главный библиотекарь Такнааса, он знает, как читать такие карты. Попробуйте разыскать его.
Тут колдун радостно улыбнулся, потер руки и возвестил с нотками радости в голосе:
– Мы бы убили всех вас, но это хорошие карты. Нам нравятся они. Мы хотим, чтобы вы нашли того, кто их прочтет. За это мы оставим вас в живых. А сокровищницу мы сами найдем. Но мы хотим крови, сейчас, прямо тут… потому…
Скорченный на полу рыцарь Гимон-Наст дико закричал, еще раз дернулся и обмяк со свернутой шеей. Из его уха потекла тоненькая струйка крови. Колдун вдруг сорвался с места, подскочил к мертвому рыцарю, провел пальцем по крови и облизал его. После заметил:
– Сильный был человек, но что он против нас? Что вы все против нас? Мы будем ждать вестей, Игмаген, будем ждать… Найди того, кто прочитает карту…
И коричневый колдун скрылся за дверьми. В комнате сразу потеплело, прытко заплясал огонь в камине, ярко вспыхнули свечи в подставках. Нас глубоко вздохнул, посмотрел на Праведного Отца и сказал:
– Зря ты затеял такое дело, не будет с него толку. И еще вмешал сюда стронгов. Они безумны, это всякий знает, и они не знают удержу в убийствах. Теперь ты сам будешь расхлебывать то, что заварил. Сам раздобудешь и потерянную девчонку, и библиотекаря. А я отправляюсь домой с рассветом, не хочу иметь ничего общего с баймами, да хранят нас всех Невидимые.
Нас переступил через бездыханное тело рыцаря и вышел в коридор. Его изнутри жгла яростная злость, горячая, как угли в камине. Затеял Праведный Отец недоброе дело и его в это вмешал. Если бы Нас знал, что тут будут баймы, и шага бы не сделал в сторону Нижнего королевства. С ними нельзя заключать союз, они всегда остаются врагами всем, у них нет ничего доброго или светлого, ни грамма разума, только их собственный взгляд на вещи и жажда смерти и убийства. А если с ними еще окажется дракон, обладающий возможностью летать и проклинать – а именно таким был Гзмарданум, – то пощады не будет никому. Падет Суэма – оплот благополучия и доброй жизни. И королевства не устоят, потому что только суэмцы могут сдерживать ярость собственных перерожденных, силу баймов.
Нас решительно двигался коридорами, свернул в то крыло, где располагался его отряд, спустился по ступенькам вниз. Здесь, в этих помещениях, света почти не было, только в дальнем конце коридора едва заметно трепетал язычок пламени в масляной лампе, освещая лишь стены вокруг себя. Маг помнил, что за масляным светильником должен быть поворот в комнаты, где отдыхали его люди, потому шел уверенно и спокойно. Тут, в темноте, он чувствовал только присутствие своих Невидимых. Не всегда, значит, срабатывает его защита, и не всех могут одолеть Невидимые.
Нас знал, что есть сильные духи и более слабые. А есть те, кто обладает реальной властью. Только как они получают такую власть? Почему, например, духи служат ему? Какая им от этого выгода? Почему сильные Невидимые тратят свое время на то, чтобы сопровождать его в далекое путешествие? Охраняют, не оставляют ни на минуту. В чем секрет? Этого даже отец объяснить не мог, этого не знал ни один маг Верхнего королевства.
Вдруг Нас почувствовал, что в коридорах кто-то есть. Чужое присутствие было настолько явным, что он мог бы поклясться, что слышит чье-то дыхание.
– Верхний маг, – прошептал в темноте голос, осторожный и мягкий, – Верхний маг, выслушай меня.
Из мрака выступила тоненькая фигурка, и слабый свет масляной плошки упал на круглое личико Илаи, дочери Праведного Отца. Сейчас она была без покрывала на голове, и темно-каштановые волосы струились по спине до самого пояса. Она вцепилась в рукав Наса и горячо зашептала:
– Уезжайте отсюда! Немедленно! Мой отец – коварный человек, он никогда не держит своего слова. Здесь опасно, Верхний маг. Не связывайся с моим отцом. А если не веришь, завтра сходи на площадь Праведников, и ты все поймешь. Уезжайте, пока смерть не настигла вас!
Нас удивленно всмотрелся в тревожные зеленые глаза под изогнутыми тонкими бровями и едва заметно улыбнулся:
– Да защитят тебя духи, Илая, за то, что ты позаботилась о гостях твоего отца и предупредила об опасности. У тебя храброе сердце…
Девушка не дала ему договорить, прижала палец к губам и снова зашептала:
– Не поминайте тут духов. Каждого, кто упомянет духов Днагао, ждет смерть или наказание. Здесь очень строгие правила, и мне кажется, что мой отец заманил вас в ловушку. Можно верить и молиться только Знающим, все остальное – не истинная вера. Они убивают всех идолопоклонников, кого только находят. Уезжайте прямо сейчас.
– Мы уедем с рассветом, – кивнул Нас, вдруг прижал к себе Илаю и поцеловал.
Ее губы пахли медом и травяным отваром и были мягкими и податливыми. Кожа щек казалась нежным шелком, а распущенные волосы приятно защекотали Насу шею. Тоненькая, храбрая, нежная – Илая казалась ему необычной, точно диковинная птица, что случайно угодила в сети охотника. И ведь она пришла сама и предупредила об опасности жуткого идолопоклонника, каким был для нее Верхний маг. Потому что он нравится ей, это Нас очень хорошо чувствовал.
Он прижал к себе Илаю, приподнял ее и провел губами по нежной щечке, по тоненькой шее к едва выступающей из-под длинного верхнего платья ключице. Илая задрожала в его руках, точно трепетная, пугливая лань. И он подумал, как славно сейчас жмурятся ее глубокие зеленые глаза, похожие на изумруды из Каньона Дождей. Он захотел любви Илаи прямо здесь и прямо сейчас. И пусть проваливают проклятые стронги, и пусть зря злится Праведный Отец. Нас – Верхний маг, и он всегда брал себе все, что нравилось.
Илая вдруг уперлась кулачками ему в грудь, отвернула голову и снова заговорила, уже чуть громче, и в голосе ее слышался неподдельный страх:
– Нет, Верхний маг, нельзя! Меня убьют, нельзя. Узнают и убьют. Прошу тебя, пощади…
Столько мольбы и ужаса было в этом голосе, что Нас отступил, стараясь унять сжигающий его жар. Схватил с полки чадящую масляную плошку и осветил лицо Илаи. Ее зеленые глаза смотрели с мольбой, а губы дрожали:
– Сходи на площадь Праведников и ты все поймешь сам. А еще лучше – уезжай отсюда, пока жив. Пока смерть не настигла всех вас. Берегись моего отца, Верхний маг.
В этот момент Нас услышал шаркающие шаги, ворчание, и в коридор кто-то заглянул. Илая тут же скрылась во тьме с проворностью полевой мышки. Маг обернулся. Темнота скрывала того, кто забрел в коридор, но человек заговорил сам. Это оказалась пожилая женщина, нянька Илаи.
– Слава всем Знающим, хоть какой-то свет в этой тьмище, – пробормотала она, поклонилась несколько раз, развернулась и ушла.
Нас дождался, когда стихнет шарканье шагов старухи, после позвал Илаю. Но ответом ему была тишина. Девушка воспользовалась моментом и скрылась. Что ж, может оно и к лучшему. Неизвестно, понравилось бы Праведному Отцу то, что Верхний маг овладел его старшей дочерью. В здешних местах любовные утехи могут быть только с одной женщиной, только после свадьбы и только в определенное время, подходящее для зачатия детей. А после, по слухам, супруги должны заплатить повинность рыцарям Ордена за совершенный грех.
Как можно жить, лишая себя всех радостей жизни, – этого Нас понять не мог.

#21. Птица

Маленький отряд Ога двигался без остановок. Торопились, но лошадей не гнали. Берегли. Охотник сказал, что свежие лошади будут только тогда, когда они доберутся до безопасных мест. Что это за места, не уточнял.
Он ловко вынул стрелу из ноги Ежа, обработал рану мазью, наложил плотную повязку – в седельных сумках у него оказались подходящие полоски ткани, как раз для того, чтобы перевязывать раны. После он сделал нечто странное, чем вновь удивил Птицу. Положил руки на плечи мальчишки, и воздух опять стал плотным и слегка дрогнул. По крайней мере, так показалось девушке. Непонятно было, что совершил Ог, но Еж приободрился. Рана от стрелы на ноге была небольшой, располагалась чуть выше колена, но мешала двигаться. Парнишка пытался сдерживать болезненные вскрики и храбрился, но ехать верхом ему было бы нелегко. А после того, как охотник дотронулся ладонями до его плеч, мальчишка словно забыл про боль и усталость, перестал морщиться, поднялся на ноги и зашагал, слегка прихрамывая.
Ог подсадил его на лошадь и ласково сказал:
– Молодец, парень, молодец, – и погладил шею кобылки.
В голосе его прозвучала странная ласка, теплая и нежная, и девушка удивленно посмотрела на хозяина. Как он может так по-доброму разговаривать с рабом? Благодарен, что Еж спас Травку? А ей, Птице, теперь достанутся тумаки и ругань?
Но Ог даже не глянул на нее. Вскочил на вороную, легко дотронулся ладонью до ее холки, и послушная кобыла вновь пустилась в путь. Следом двинулись собаки, которым чудом удалось уцелеть под градом стрел. Путешествие продолжалось.
Птица угрюмо молчала. Ее донимала жара и постоянно дергающаяся Травка. Хотелось ругаться, хотелось пить. Сейчас бы они отдыхали в собственной хижине на дворе мамы Мабусы или купались бы на Песчаной косе, в прохладных водах залива. Жевали бы огурцы, лепешки и жареную рыбу, болтали бы о жизни. И было бы им хорошо на родной земле.
Из-за чего духи отвернулись от нее? Из-за чего прогневались и прислали проклятого охотника Ога?
Путь хозяина пролегал через холмы и жаркие степи, покрытые хрусткими, высохшими травами. Щедрая река осталась далеко позади, и уже не попадались ни звонкие ручьи, ни сосны, с их дающими тень и хоть какую-то прохладу ветвями. Солнце обрушивалось на землю жестким белым гневом, и навстречу ему из серой земляной пыли поднимались только рыжеватые колючки с толстыми стеблями. Тут нет никакой еды: ни зайцев, ни оленей. Нет воды. Даже лошадей тут нечем будет накормить. Куда ведет их хозяин?
Наконец, дневное светило опустилось за спины путешественников, и его лучи потеряли злость и жар. Ог повернул лошадь, и маленький отряд направился в небольшую низину, проехал рядом с выступающей скалистой грядой, неровной и рыхлой. Земля пошла под уклон, появились кусты шиповника и еще каких-то колючек.
– Переночуем тут, – крикнул им охотник, и показал рукой на узкий вход в пещеру.
Птица только подумала, что придется спать грязной и липкой от пота, как послышался голос хозяина:
– Тут неподалеку есть ручей, сходим к нему по очереди и искупаемся.
Прохлада пещеры немного сняла усталость, свежий воздух выгнал жар из легких. Лошади, почуяв воду, нетерпеливо замотали головами, зафыркали.
– Чем мы будем кормить лошадей, Ог? – закричал Еж, спрыгивая со своей кобылы.
Быстро же он подружился с хозяином. Болтает запросто, задает вопросы. И охотник отвечает ему, приветливо и спокойно:
– У меня здесь в пещерах припасены мешки с едой. Овес для лошадей, крупа и сушеные фрукты для нас. Картошки немного, моркови да яблок. Яблоки не должны были испортиться, воздух в пещере хороший.
Столько фраз сразу – и все для Ежа. А для Птицы у Ога не находилось ни одного слова, только хмурая усмешка, будто она – ничего не соображающая глупая девка. Почему так?
Травка, оказавшись на земле, слегка покачнулась, тут же опустилась вниз и вцепилась в какие-то тонкие стебли.
– Птица, заводи свою лошадь в пещеру, так велел Ог, – из сумрака вынырнул бодрый Еж, прихрамывая, подошел и подхватил малышку на руки, – ну, что ты так смотришь? Испугалась, что ли?
Девушка дернула плечом, поморщилась. Еще чего доброго, Еж начнет ее утешать и давать советы. Этого только не хватало! Паршивый мальчишка для мытья полов будет жалеть ее и говорить, что делать!
Гордо подняв голову, Птица взяла повод, потянула и грубо велела:
– Но, пошла!
Лошадь мотнула головой, переступила, и наконец двинулась вперед.
После Ог сводил всех трех лошадок на водопой, оставив детей вместе с собаками около разгорающегося костерка. А когда вернулся – мокрый, голый по пояс, – его глаза светились радостью, даже весельем.
– Дуйте к ручью, купайтесь. Вода прохладная, хорошая, – сказал он и улыбнулся.
Улыбка у него вышла такой доброй, такой красивой, что Птица не могла не улыбнуться в ответ. Лицо хозяина преобразилось, и черные брови уже не хмурились, а губы не сжимались в презрительной гримасе.
– Давайте, не копайтесь, обормоты, – снова распорядился хозяин, – а я пока состряпаю ужин для нас.
Узкий ручей бежал в самой низине – сочился из холма множеством едва заметных дорожек, а после сливался в один, шумный и говорливый поток, уходящий вниз, в темноту. Трава возле воды росла сочная, высокая. Ею сейчас и питались стреноженные лошади, около которых оставался один из верных псов хозяина.
В ручей, конечно, по пояс не залезешь, он слишком мелкий, но можно просто поливать себя набранной в ладони водой. Хозяин снова дал мыло, и Птица не стала копаться. Искупалась сама, отмыла Травку. После приблизился Еж – ему девушка велела держаться в стороне и не глазеть, пока она раздета.
Когда они вернулись в пещеру, хозяин уже закапывал в прогоревшие угли круглые картофелины, а рядом с костром лежали накрытые одеялом ветки.
– Картошка на углях получается замечательной, – весело протянул Ог, – и солонины у меня тут немного есть, ее тоже пожарим. Соленая козлятина – ели такое?
Еж мотнул головой и сказал:
– Не-а, мы все больше рыбу. У нас ее знаешь сколько?
– Знаю. Рыба и у меня дома есть, правда, речная и костлявая. Сам увидишь, когда приедем.
Еж вдруг посмотрел на хозяина и несмело спросил:
– А где твой дом?
Сам он при этом теребил сухую веточку и заметно нервничал. Раб осмелился задать вопрос своему хозяину – да где это видано? Совсем одурел он, что ли?
– В Каньоне Дождей. Я живу там, – совершенно спокойно и даже дружелюбно ответил Ог.
Подняв на него глаза, Птица растерянно моргнула. Вот оно, сбывается предсказание Хамусы! Языки костра зловеще вспыхнули и разлетелись множеством искр. Теперь огонь горел только с одного края кострища, маленький и угасающий. А в чуть светящихся углях лежала картошка.
– Я живу в Каньоне Дождей, – повторил хозяин, – но пришлось делать изрядный круг, чтобы уйти от преследователей. Думаю, не так просто преодолеть химаев и Речных людей, потому до нас они теперь не доберутся.
– А кто нас преследует? – осторожно спросил Еж и протянул ноги к костру.
– Лучше вам этого не знать. – Ог поднял голову и посмотрел Птице в глаза.
Взгляд внимательный, серьезный. И какой-то добрый, что ли. Не было в серых глазах хозяина злости, жестокости или раздражения. Даже насмешки сейчас не было, но девушке почему-то стало очень неловко. Вновь почувствовала она силу хозяина и его жесткую волю . Все будет так, как он решил, несмотря на дружелюбность и ласковость. Но может он не станет причинять зла своим рабам? Ведь относится же он хорошо к Ежу?
– Ведунья Хамуса знает о Каньоне Дождей, – совсем тихо сказала Птица и опустила ресницы.
– Это я тоже знаю, – тут же ответил Ог, – больше она не посмеет кидать кости на меня. Да и карта, по которой она гадала, сгорела в огне. Думаю, я достаточно напугал Хамусу.
Птица вздрогнула, потянулась пальцами к правому запястью и, ощутив гладкую пустоту кожи, потрясенно проговорила:
– Так это ты вызвал пожар у ведуньи?
– Да. Я всегда чувствую, когда на меня колдуют. Не люблю этого. Каньон Дождей большой, и там у меня свои люди. Жрецы не осмелятся напасть в тех местах. А тут они нас не найдут и не догонят.
– Ты думаешь, что жрецы гонятся за нами? – удивленно вытаращился на Ога Еж. – Зачем им это? Ты ведь честно купил Птицу и Травку. И меня тоже…
– Лучше вам пока этого не знать. Спите спокойно. Тут они до нас не доберутся. С химаями я легко справляюсь, да и с Речными людьми тоже. Но со жрецами будет настоящая битва, и мне не хотелось бы вступать в нее. По крайней мере, сейчас.
– Зачем тогда купил нас? – спросила Птица и тут же пожалела о сделанном. Как она смеет задавать вопросы хозяину? А если он сейчас отвесит тумаков и за лишнюю болтовню, и за то, что не усмотрела за Травкой?
– Все еще дуешься из-за своих браслетов? – Глаза Ога блеснули весельем. – Вы глупеете, пока на вас ваши обрядовые побрякушки. Надеетесь на браслеты, а своей головой не думаете. Не они определяют вашу жизнь, а те решения, которые вы принимаете.
– Мы не принимаем решений, – удивленно пояснил Еж, – мы же рабы.
– Вот именно. Птица, ты кто? Что скажешь о себе?
– Я? – Девушка озадаченно потерла ухо. Никогда еще не приходилось отвечать на такие странные, и в то же время простые вопросы. – Я – рабыня.
– Этого я и ожидал, – хмыкнул Ог, взял длинную палку и принялся выкатывать из золы черные, дымящиеся картофелины. – А разве ты не красивая девушка? Разве ты не добрая? Птица, ты добрая?
Духи! Еще никто не задавал ей таких странных вопросов! Конечно, она красивая девушка. Но она всегда была рабыней, еще до того, как расцвела ее красота.
– Так кто ты в первую очередь – красивая девушка или рабыня? – Ог будто угадывал ее мысли.
Картофелины выкатывались из костра послушными шариками, посеревшая зола вспыхивала нарядными оранжевыми огоньками.
– Наверное, рабыня.
Ог улыбнулся, поднял глаза и медленно, точно неразумному ребенку, пояснил:
– Ты в первую очередь девушка. Ты – человек. Тебя родила такой твоя мать. С самого начала ты была девочкой и ею остаешься. После станешь женщиной, бабушкой – и так до самого конца. А рабыней тебя сделали люди, это не твоя настоящая сущность. Понимаешь?
Птица не понимала. Вроде бы смысл слов простой, но он ускользает от нее. Да, она девушка, человек, как сказал Ог. Но какая разница, если она все равно себе не принадлежит?
– Ты можешь выбирать, что тебе делать: доброе или злое. Вот как сегодня с Травкой. Ты могла защитить ее, а могла бросить, что ты и сделала.
– Если бы я кинулась за ней, меня бы убили.
– Если бы ты смотрела за малышкой хорошенько, как я тебе велел, ты бы не оставила ее на склоне, – наставляюще сказал хозяин.
Так просто сказал, даже немного ласково. Ни тумаков, ни ругани. Хозяин, видимо, у них добрый, и за оплошности просто журит, а не наказывает…
– Надо уметь отвечать за тех, кто зависит от тебя, и делать доброе для людей, – снова заговорил Ог и тут же добавил: – Берите картошку. Дуйте и чистите. Только глядите, не обожгитесь.
– Доброе велел делать Моуг-Дган, – вдруг сказал Еж, – поэтому мы все должны делать доброе.
Охотник поморщился, насадил на палочку картофелину и, медленно счищая с нее шкурку, пояснил:
– Добро надо делать, чтобы самим не превратиться в чудовищ. Для себя надо делать добро и для тех, кто рядом с тобой.
Птица ничего не ответила. Пойди разберись, что будет добром, а что нет. Это не так просто, как говорит Ог. Есть такое добро, в глубине которого таится страшная сила, способная разрушить все, что находится рядом с ней. Как в Травке, например. Недаром девушке слишком часто видятся странные картинки, в которых звучат слова о силе и сияют магические круги, обведенные белым и черным песком.
Вот охотник сидит и рассуждает о добре, а сам вмешался в жизнь людей, которые его совсем не ждали. Купил рабов и объясняет им, что поступать они должны, как свободные, потому что рождены человеками. Только все это ложь, ведь если бы Птица была свободной, то давно бы уже шла к родному городу Линну, туда, где золотятся шпили храма Набары, а не сидела, разомлевшая от жары, в темной пещере и не жевала печенный в углях картофель.
Охотник и сам таит в себе отнюдь не добрую силу, которая отнимает жизнь у людей и животных. Конечно, Речным людям так и надо, они и сами горазды убивать. Но кто знает, у кого еще забирал жизнь Ог?
– Держи, – неожиданно резко велел он и подал девушке глиняную миску с очищенной картошкой.
Птица протянула руку и почувствовала теплое прикосновение хозяина. Не удержалась, взглянула ему в лицо. Глаза его стали серыми, мрачными. Слабые отблески огня лениво переползали по неровным стенам пещеры, но в зрачках Ога пламя отражалось яркими всполохами. А может, это были отблески чудовищной силы, что таилась в нем и так пугала девушку? Внезапно она поняла, что хозяин знает все – ее желания, мысли, намерения, и что для него не составит никакого труда предугадать решения и поступки Птицы, да и Травки с Ежом тоже.
Девушка отдернула руку, все еще глядя на пляску отражений в серых глазах Ога. Тот улыбнулся кончиками губ и жестко велел:
– Бери картошку.
В его голосе уже не было мягкости, лишь твердая власть. Воля  хозяина.
Птица тоже улыбнулась, опустила ресницы, схватилась за глиняную миску. Вот и вся философия. Отношения хозяина и рабы. Он будет учить их тому, как делать добро и чувствовать себя людьми, а они будут выполнять его указания.
Уж лучше бы она стала жрицей Набары. В храме нет двойных правил. И браслеты удачи остались бы при ней, и духи бы не отвернулись от нее в гневе.
– Да, я обладаю силой, – сказал вдруг Ог, немного отодвинулся назад и снова принялся чистить картошку, – с ней мало кто может сравниться. Я умею чувствовать жизнь, вот как в тебе, Птица, и в Травке. Ваши судьбы тесно переплетены, и если бы малышка вчера погибла, ты бы умерла в то же мгновение. Ты помнишь обряды, которые совершали над вами? В каком храме это было?
Воздух в пещере сгустился и дрогнул. Удивленно вскинул голову Еж, дернулась Травка. Птица широко раскрыла глаза и уставилась на слабо подпрыгивающее пламя. В каком храме?!
Вместо воспоминаний об обряде – черная яма. Ни одной картинки, ни одной ясной мысли. Как странно, что ей самой не приходили мысли об этом. Она ведь тогда уже не была глупым несмышленышем. Девушка отлично помнит день, когда ее купила мама Мабуса. Помнит коричневое короткое рубище и свои костлявые, босые, выпачканные в грязи ноги. Помнит, как жадно вцепилась в горячую лепешку, которую дала ей по дороге в таверну мама Мабуса. Даже помнит, как новая хозяйка хвалила ее удивительные глаза и длинные ресницы. Но как в ее жизни появилась Травка, и какими обрядами их связывали – этого она не помнит. Все будто скрыто серым туманом, не проступают никакие очертания, остается тягостная неизвестность. Почему вдруг Ог спрашивает об этом?
– Я не могу говорить об обряде, – тихо ответила Птица, все еще держа в руке миску с остывающей картошкой.
– Потому что не помнишь. А не помнишь, поскольку такие вещи стираются из памяти жрецами навсегда, и поскольку это – черная магия. Как бы там ни было, ты и Травка связаны между собой проклятием. Непонятно только, кто из вас главный, а кто ведомый. И в чем смысл такой связи – тоже непонятно.
Ог задумчиво поскреб чуть заросший щетиной подбородок и вновь принялся за картошку.
Птица посмотрела на его руки с длинными пальцами, на белый шрам, змеящийся от правого запястья до самого локтя, на два браслета с цветными бусинами. Ей хотелось спросить, откуда Ог знает, что в случае Травкиной смерти умрет и она, но язык не поворачивался. Почему-то ее охватил страх, и сильно захотелось спрятаться, надежно укрыться от дурных предчувствий и догадок. Только вот от этого как раз и не спрячешься.
– Мы сделаем лишний круг и доберемся до Каньона окольными путями. До нас вряд ли кто доберется в пустыне, потому преследователей опасаться не будем, – снова заговорил хозяин, и в его голосе послышалось ленивое довольство, тягучее, точно сироп из патоки, – а там, в Каньоне Дождей, вряд ли кто осмелится напасть, там совсем другие правила.
Другие правила – эхом отозвалось в голове у Птицы. Всегда есть правила, которые надо выполнять, это она знала. На правилах и условиях строятся отношения с духами, с хозяевами и даже с самой судьбой. Если бы только знать наверняка, какие из правил точно приведут к удаче.

#22. Птица

Аниес стала совсем тонкой и заглядывала в отверстие низкой пещеры смущенно и неуверенно. Через слабые всполохи почти угасшего костра она просматривалась неверно, скорее угадывалась в светящейся синеве ночи. Набирал силу круглый большой Маниес, заливая склоны призрачным серебром.
Птица никак не могла уснуть. Ей чудился глубокий голос Ога, то полный злости, то ленивый и медленный, как вода в озере Белорыбья. Всплывали в памяти его слова о собственной силе и о ее загадочной связи с Травкой. О том, что ведунья Хамуса уже не посмеет бросить кости на его имя…
А какое у него имя? Ог – это всего лишь прозвище, образованное от слова «охотник». Так кличут половину охотников в округе Линна. Но ведь хозяин – свободный, значит, у него есть настоящее имя, записанное в Книге живущих у жрецов храма. Или его имя записано у Железных рыцарей?
К каким богам взывает Ог? Птица ни разу не видела и не слышала, чтобы он молился. Браслеты на его руках не обладают совсем никакой силой, это девушка почувствовала сразу. И зачем только он их носит?
И самое ужасное – Ог почти всегда угадывал те мысли, что одолевали ее, Птицу: и вопрос о силе, и желание смерти Травки. Почти все ее страхи были названы, на все вопросы были даны ответы. Нет сомнений – хозяин знает мысли тех, кто находится с ним рядом. Только вот как он это делает? И еще утверждает, что не маг…
Птица плотнее прижалась к сопящей Травке – так было теплее, а то от земли тянуло холодом и неожиданной влагой. Не открывая глаз, девушка провела руками по пустым запястьям, подумала, помогут ли ей духи без браслетов или уже навечно прогневались и лишили ее своей милости и благосклонности?
Надо попробовать. Сейчас не мешает ничего. Ог спит, собаки его растянулись у входа, надежно охраняя путников от незваных гостей. Сопит чуть в стороне, на ветках, Еж и изредка дрыгает ногами, будто все еще находится в седле и подгоняет медлительную лошадку. Травка – та вообще не шевелится, даже почти не слышно ее дыхания.
Птица сосредоточилась, постаралась избавиться от лишних мыслей и принялась шепотом читать заклинание. Надо научиться скрывать свою голову от проникновений Ога, спрятать мысли под невидимой стеной силы. И эта стена никогда не должна рушиться, чтобы никто не смог понять, что девушка думает и о чем беспокоится. Так будет справедливо. Она, конечно, рабыня, но даже рабы имеют право на собственные мысли, данного права никто у них не может отнять.
Непонятные для нее слова заклинания послушно всплывали в памяти и сплетались в причудливый узор фраз, заставляя густеть окружающий воздух и вспыхивать оранжевыми языками затухающее пламя костра.
Ог вскочил внезапно, с удивительной скоростью перепрыгнул через огонь, опустился рядом с Птицей и закрыл ей рот ладонью. Посмотрел на девушку почерневшими глазами и устало сказал:
– Не смей больше это делать. Ты поняла? Не смей колдовать, пока ты рядом со мной. Темный маг, ради которого приходят химаи, – это ты, оказывается, а не бедная Травка. Хочешь, чтобы сейчас в пещере оказались эти черные твари?
Птица испуганно таращилась на Ога и не могла произнести ни слова. Незаконченное заклинание все еще вертелось у нее в голове, но слова уже теряли свою силу, и в темноте пещеры быстро наступал покой.
– Никогда не произноси больше такие заклинания, ты призываешь темные силы, которые обязательно возьмут плату за свою помощь. Или ты думаешь, что тебе будут бесплатно помогать могущественные духи? – продолжал сердито говорить Ог. – Чем ты им заплатишь?
Птица хотела сказать, что помощь всегда появлялась бесплатно, но хозяин ее опередил:
– До сих пор ты была игрушкой в руках жрецов, но рано или поздно тебе пришлось бы платить: своей внутренней свободой, способностью различать доброе и плохое, своей жизнью, наконец. Есть ли у тебя что-то дорогое? Духи отобрали бы у тебя все.
Ог внезапно успокоился, уселся рядом на землю и замолчал. В темноте Птица видела лишь оранжевый отсвет на его лице, ставшем внезапно строгим и немного презрительным. Появилась его обычная брезгливость – девушка очень ясно ее почувствовала.
– Я многое расскажу вам, только чуть позже. Я понимаю, что не так просто перестроиться. Но ты сама подумай, Птица, так ли тебе нужен был тот храм Набары, и так ли ты хотела провести несколько лет жизни за стенами, отдаваясь каждому грязному и вонючему моряку, кто только внесет за тебя плату. Каждую ночь удовлетворять чужую похоть, думая, что живешь в любви, а на самом деле не знать ни капли любви и даже не иметь права на любовь… Думаешь, что золотая сережка в носу этого стоит?
Птица слушала его и ничего не отвечала. Был ли он прав? Она сейчас ничего не понимала. Девушка потерялась в этих неизвестных землях, в этой темноте, и все, чему ее учили раньше, сейчас ей не помогало. Она просто не знала, чего ей ожидать от будущего и кого теперь слушаться.
Опыт подсказывал, что хозяин всегда прав, ему виднее. Так, Птица привыкла доверять прежней хозяйке – маме Мабусе. А тут как доверять, если Ог говорит странные и непонятные вещи? Если произносить заклинание нельзя, тогда как же прекратить судороги у Травки, когда она забьется в припадке? Как можно избавиться от химаев? Она ведь не обладает такой силой и такой волей, как Ог!
Или доверить теперь все эти проблемы охотнику? Пусть он успокаивает Травку, защищает от химаев и Речных людей. Он ведь и так кормит их, заботится о них. Просто взять, довериться своему хозяину и выучить теперь уже другие правила?
Ог вдруг повернулся и удивленно посмотрел на Птицу. Кивнул ей и сказал:
– Да, ты правильно думаешь. Просто довериться. И перестать бояться. Вы со мной рядом уже вторую ночь, и я ни разу не обидел вас. Ни разу не оставил голодными, не отругал. И ни разу не требовал от тебя, Птица, этой твоей любви, как вы называете плотские утехи. Еж вот уже давно не боится, он понял, что все в порядке.
Девушка хотела было сказать, что парень дурачок, но промолчала. Зачем говорить, когда Ог и сам понимает ее мысли, и ничего, видимо, с этим не поделать.
Охотник какое-то время еще сидел рядом с ней на земле, но уже не говорил ничего. Было неловко от его близости, но в то же время Птица с пугающей ясностью поняла, что сила Ога привлекает ее. Он необычный, странный и непредсказуемый. Нельзя понять его, но что-то в этой непонятности есть, и это что-то притягивает.
Наконец хозяин отправился спать, велев напоследок не читать заклинаний и не призывать сюда химаев. И Птица не осмелилась ослушаться. Повернулась на другой бок и заснула.
Ей приснился химай. Он стоял так близко, что девушка ощущала его смрадное дыхание. Светились злобой глаза твари, сверкали белые клыки и топорщилась черная шерсть. Химай жаждал ее поглотить, разорвать в клочья. И только теперь Птица осознала, что сама  приманивала ему подобных заклинанием. А как же совершали обряды жрецы храмов? Они-то читают похожие заклинания чуть ли не каждый день.
Зверюга приблизилась и рыкнула в самое лицо девушки. Птица дернулась, мелькнули мысли о создании защитной стены, и тут же всплыло в голове приказание хозяина: не читать заклинаний. Как же тогда спастись?
С мыслью о спасении девушка и проснулась. Солнце заглядывало в пещеру, заливая землю жарким светом, у костра возился Ог, и Травке что-то говорил Еж, который уже поднялся и выбрался вместе с малышкой наружу.
– Утро да будет добрым, – не глядя на Птицу, проговорил хозяин, – как спалось?
Девушка не сразу поняла, что Ог обращается к ней. Она подскочила, торопливо расправила рубашку, едва прикрывающую колени, глянула на загорелые пальцы ног, на ногти, выкрашенные розовой перламутровой краской. Молча кивнула и присела у костра. Тихо спросила:
– Может, мне что сделать?
Ог широко улыбнулся, от чего на его смуглых щеках обозначились ямочки, и одобрительно велел:
– Попробуй пожарить лепешки. Тесто я уже замесил. Приходилось когда-то этим заниматься?
– Не приходилось. Мы убирали, мыли, обслуживали посетителей в зале. Готовил у нас все больше повар, да мама Мабуса ему помогала.
– Может, ты просто видела и знаешь, как это делается?
Птица резко мотнула головой. Когда ей было видеть? Утром мыли полы, таскали хворост, бегали на рынок, днем спали, вечером прислуживали. Им поручалась совсем другая работа, да Птицу и не готовили в повара, она должна была стать жрицей.
– Смотри, это просто. Берешь, разминаешь. Надо, чтобы на ладонях было больше муки, тогда тесто не прилипнет к рукам. Попробуй.
У Птицы лепешка пристала к ладоням, расползлась, превратившись в бесформенный, странный комок. Она неловко попробовала отодрать его, но почему-то часть теста облепила запястье и даже локти стали белыми от муки.
– Ничего себе, – фыркнул Ог, – первый раз вижу такую неумеху.
В его голосе не было ни злости, ни осуждения, слова прозвучали добродушно и даже немного ласково. Но Птица вдруг почувствовала себя страшно неловко, будто она – просто большая дура. И ничего тут не поделать. Небось, даже Еж управился бы ловчее с лепешкой. Вон он что-то весело рассказывает Травке, и та его слушает, а не погружается с собственный мир.
– Ладно, не беда. Смотри еще раз, – велел хозяин.
Его руки проворно выхватили кусок теста, размяли. Хлоп – и на сковородку упал ровный белый кружок. Глуше стало потрескивать масло, а глаза Ога блеснули довольством и весельем.
– Научишься. У тебя все впереди. Нам еще не раз придется стряпать на костре.
И вот, позавтракав, они снова двинулись в путь. Со странным сочетанием удивления и страха Птица поняла, что перед ними пролегла пустыня – раскаленные барханы песка были везде, куда ни кинь взгляд.
– Древний песок Зуммы, – пояснил охотник, – вы должны были слышать о нем. О зуммийских башнях любят рассказывать страшилки. Это ведь из здешних мест выбираются к вам драконы-надхеги.
Копыта лошадей вязли в песке, немилосердно пекло дневное светило и густой стеной стоял вокруг воздух. Раскаленной печью показалась Птице пустыня. Конечно, она много раз слышала о зуммийских башнях и их музыке. Башни поют во время песчаных бурь и по вечерам, когда заходит солнце. Древние песни смерти – так называли проезжающие звуки, что слышали в пустыне. Сами башни мало кто видел – из этих мест не так просто было выбраться. «Кто увидел башни Зуммы, тот остался рядом с ними навсегда», – говорили караванщики в Корабельном дворе.
Неужели Ог знает эти места? Неужели сумеет преодолеть древний песок Зуммы? Птица не спрашивала, но сейчас она знала охотника чуть лучше, чем раньше. Она даже начала чувствовать его, совсем немного. Когда он применял силу, когда смотрел на нее – его настроение становилось понятным. Теперь хозяин не казался загадочным Незнакомцем, и Птица частенько наблюдала за ним краешком глаз. Все такая же ровная спина, уверенный взгляд. Глаза его меняли цвет, и девушка заметила, что когда он злился и пользовался своей силой, радужка наливалась чернотой, но когда он был весел и добр, взор его сиял серо-синим цветом. Почему так – она не понимала. Как не понимала до сих пор, кто он такой. Железный рыцарь? Не похоже. Свободный маг Верхнего королевства? Тогда почему сломал браслеты духов Днагао?
Травка принялась жалобно хныкать и прикрывать глаза рукой, пытаясь укрыться от беспощадных лучей солнца. Глядя на ее тонкие ручки, Птица подумала, что все они обгорят на такой жаре, точно лепешки на сковородке. Но она молчала и не спрашивала Ога ни о чем. Настроения не было. Повсюду, куда ни посмотришь, простирались теперь песчаные барханы, и было совершенно непонятно, как хозяин ориентируется в этих диких местах. Тут даже глазу не за что зацепиться, все одинаковое, горячее.
– Нам надо до темноты найти Зуммийскую башню, – пояснил вдруг охотник, чуть приблизившись, – здесь должна быть одна из них. Потому едем без остановки. Башни – наше спасение.
Птице хотелось сказать, что для их спасения не обязательно было залезать в пустыню, но она не осмелилась. Слишком хорошо помнила прошлую ночь, когда Ог запретил ей читать заклинание. Может, лишнее спрашивать тоже нельзя и незачем искушать судьбу и доброго хозяина. Жаль все-таки, что нет защиты духов и некого молить о помощи. Кто поможет бедным путникам, забредшим в пустыню? Кто будет охранять их от зла и смерти? Духи вряд ли придут, они теперь гневаются на Птицу и Ежа.
Хозяин велел пить больше воды и замотать головы длинными полосками ткани. Сам он оставался в своей черной шляпе, и казалось, что жара и духота вовсе не досаждают ему.
Поднялся небольшой ветер, завертел песок под копытами лошадей, затянул бледными облаками солнце. И Птица услышала странные звуки, наполнившие пространство. Будто воздух вокруг затянул тягучую мелодию на одной ноте. Жалобный напев едва угадывался, но от этого девушку пробила дрожь. Может, это плачут мертвые, которых наверняка полно в этом песке? Или духи пустыни предупреждают об опасности неосторожных путешественников?
– Это поют Зуммийские башни, – пояснил, не оборачиваясь, Ог. Его голос пропадал в жарком воздухе, и до Птицы слова долетали слабым отголоском.
Хотелось спросить, как башни могут петь, но кричать девушка не решилась, а если бы спросила тихо, то хозяин не услышал бы. Но он сам подъехал к детям и пояснил:
– На башнях есть специальные приспособления для того, чтобы получались звуки музыки. Когда-то тут располагались большие и богатые города суэмцев, еще до того, как была открыта Дверь, и на земли пришло проклятие суэмцев.  Башни строили так, что ветер звучал в их шпилях тихой музыкой. Чем сильнее ветер, тем лучше звучание. Говорят, что музыка была красивой и разнообразной. Но сейчас от умного устройства мало что осталось, миновало ведь больше тысячи лет. Тут под башнями находятся древние подземелья зуммийцев, мы по ним и доберемся до Каньона. Там прохладно, правда, могут водиться надхеги, и надо будет смотреть в оба. Так что для всех путников песни башен являются спасением, если только знать, как попасть в подземелья. Но это как раз мало кто знает.
– А ты знаешь? – встрепенулся Еж.
– Я знаю. Я бывал там не раз. И надхегов, которые поселились в окрестностях Линна, тоже приманил я через данные подземелья.
– Ты приманил? – удивленный Еж уставился на Ога совсем уж непочтительно, но охотника это не смутило. Весело сверкнув зубами, он ответил:
– Пятерых драконов: троих для Линна, а двоих – для Речных людей. Пришлось подождать немного, пока людям Линна надоест соседство этих тварей, а после я предложил свои услуги одному из старейшин города. Он обо мне был наслышан. Я частенько подрабатываю тем, что помогаю людям избавляться от надхегов. Около Каньона Дождей те встречаются гораздо чаще, как и зменграхи. Потому что близко Север и заброшенный город суэмцев Хаспемил, где они гнездятся. Да и земли Меисхуттур совсем рядом, а уж там, сами знаете, зменграхов полным-полно. Меня иногда просят прийти и избавить местных от нападающих на них животных. Так я и зарабатываю на жизнь.
– Убиваешь драконов? – глупо уточнил Еж.
– Да, убиваю драконов.
Не о том спросил Еж, ох, не о том. Словно и не слышал рассказа хозяина. Ог не только убивает драконов, но и приманивает их! Он может управлять ими, навязывать им свою волю . Вот что поняла Птица. Но молчала и ни о чем не спрашивала. К чему вопросы, когда и так все ясно? Чем больше она слушала охотника, тем больше убеждалась в том, что Ог – не простой человек. Он знает слишком много, у него множество тайн, о которых можно только догадываться.
Маленький отряд двигался вперед без остановок, и охотник теперь держался рядом. Поели на ходу – пожевали фруктов и остатки лепешек, которые хозяин жарил утром. После полудня Ог показал рукой куда-то вперед и сказал:
– Башня Зумма. «Зумм» – так называли древние суэмцы один из своих городов. Тут было несколько городов, но Зумм – один из семи главных. Их строили мудрые – те, кто после нашли способ открыть проклятую Дверь . Так гласят легенды.
Птица всматривалась вперед, в гладкие верхушки барханов, но так ничего и не смогла увидеть.
– Острый шпиль поблескивает на солнце. Его не так просто заметить, потому мало кто и находит, – пояснил Ог. – Вперед, скоро будем в безопасности. И вода там тоже есть, так что лучшего укрытия в пустыне трудно себе и представить.
Видимо, вороная хозяина уже бывала в этих местах, поскольку она вдруг приободрилась и пустилась вперед чуть ли не вскачь, фыркая и нетерпеливо прижимая уши к голове. Собаки тоже рвались за Огом, а потому оглядывались и скалили зубы на нерешительных лошадок, которые везли детей. Ну что ж, теперь Птица уже не так боялась – видела не раз, как хозяин выпутывался из разных передряг. Раз есть путь через подземелья, значит, они будут двигаться по нему.
Действительно, вскоре перед взорами путников предстали остатки башни с полукруглыми арками, засыпанными песком. Лишенные известки огромные кирпичи держались плотно и крепко. Но одна стена все-таки осыпалась, открывая широкие мраморные лестницы, потрескавшиеся от жары и ветров. Где звучала музыка, было не понять. Песок почти полностью поглотил башню, оставив только один этаж и ряды лестниц. Пустые проходы коридоров мрачно темнели, устрашая своей негостеприимностью и словно предупреждая путников: никто вас тут не ждал.
А их здесь и правда никто не ждал, и шевельнувшийся в душе страх напомнил Птице, что у таких мест наверняка есть свои охранники. Духи, которым надо заплатить за право прохода, иначе они высосут душу и оставят тело сушиться под белым солнцем.
Ог миновал башню, проехал чуть вперед, и перед путниками выросла половина стены: полукруглые арки, желтоватый камень, слепящие лучи солнца на обрушившейся верхушке. Стена загибалась полукругом, и на дальней ее части еще сохранился второй этаж: лестницы, переходы. Будто безжалостное время съедало это строение понемногу, по кусочку, оставив кое-где недоеденные части.
– Нам сюда, – пояснил Ог, спешился, взял лошадь под уздцы, – спускайтесь. Давайте сюда Травку, я сам понесу ее.
Он подхватил одной рукой девочку и нырнул под каменные балки второго этажа. Не сразу, но лошади Ежа и Птицы согласились пройти в темный, слегка засыпанный песком проход под одной из лестниц, уводящий вниз, в кромешную тьму.
– Как же мы здесь… – пробормотала девушка, чувствуя долгожданную прохладу и вдыхая запах песка, подземелий и старой, вековой пыли.
– Надо бы факелов… Сейчас будут. Тут у меня есть тайничок, – тут же отозвался Ог.
И вот, через несколько минут первый факел полыхнул яростным пламенем, выхватывая из темноты встревоженное лицо Ежа, беспокойные морды лошадей, ровнехонькие стены, сложенные из покрытых глазурью кирпичей. Беловатая глазурь чуть поблескивала в свете факелов и щедро отражала оранжевый свет. Хозяин чуть поднял брови и заметил:
– Тут много удивительного и странного. Пошли, но смотрите под ноги, будьте внимательны. Главное, чтобы не попались нам надхеги, так что держите ухо востро.
Птица слышала веселье в его голосе, но самой ей думалось, что ничего веселого тут нет и быть не может. Они находятся где-то в страшных пустынях, под землей, там, где живут надхеги и где похоронено проклятие суэмцев,  приведшее к гибели этих городов.
То, что проклятие где-то тут, не вызывало никаких сомнений. Девушка уже чувствовала его, потому тщетно гладила запястья, кусала губы и пыталась унять внутреннюю дрожь.

#23. Птица

Песок под ногами путников очень скоро закончился. А когда они добрались до широких ступеней, винтом уходящих вниз, во мрак, Птица увидела отблески факела на гладком черном мраморе лестницы. Черный цвет! Им придется идти по черному цвету!
Девушка замерла, затеребила поводья в руке и беспомощно глянула на Ежа. Видит ли он? Что может быть хуже черного? Ничего. Это недобрый знак. И почему только охотник постоянно носит одежду такого цвета?
– Ну, что случилось? – оглянулся Ог.
Он и его вороная уже спустились вниз на один пролет, и Травка у него на руках выглядела абсолютно спокойной и равнодушной. Темнота не пугала и не удивляла ее, ведь эта девочка частенько оставалась одна, в сумрачной хижине во дворе мамы Мабусы.
– Черные ступени, – тихо проговорила Птица.
– И что? – Хозяин поднял повыше факел. – И что теперь, будете там торчать? Спускайтесь, иначе останетесь в темноте, и придут надхеги по ваши глупые души… Быстро!
Последнюю фразу он произнес резко и злобно, и оба пса, ощетинившись, зарычали на лошадей.
Пришлось спускаться – не стоять же во мраке. Оранжевые отблески уже плясали внизу, еще на один пролет ниже, звонко цокали копыта, разбивая гнетущую тишину подземелья на острые осколки. Птица теперь торопилась. Рядом с Огом все же безопасней, чем одной, в темноте. От Ежа толку никакого, разве что толкнуть парнишку первого в пасть дракону и вовремя убежать, пока тварь будет им перекусывать…
Лестница скоро закончилась, и все они оказались в длинном широком зале, таком высоком, что свет факела не доставал до потолка, терялся в сумерках. Везде царили разруха и запустение: пыль, осколки кирпичей, длинные лохмотья паутины, настолько плотные, что можно было резать ножом.
– Ого, – выразительным шепотом выдал Еж, вглядываясь в широкие, покрытые резьбой колонны, уходящие во мрак.
– Это не «ого», это, видимо, какой-то зал у них был для общих собраний. Тут вон, вдоль стен, когда-то были скамьи.
Ог кивнул куда-то в темноту, но Птица не стала присматриваться. Какая разница, что там у стены? Главное, кто может поджидать их во мраке. Тревога охватила ее с такой силой, что натянулся каждый нерв, каждая жилка. Даже ладони чуть задрожали. Здесь есть смерть – девушка это чувствовала каждой частичкой своего тела. Неужели Ог ничего не чувствует? Он должен, он же обладает огромной силой!
Зал глухо и словно нехотя отвечал эхом на стук лошадиных копыт, чуть подрагивала паутина, временами выступая из мрака в круг скупого факельного света. Бросив один раз взгляд под ноги, Птица увидела правильные шестигранные плиты, на каждой из которых темнели выбитые силуэты деревьев и драконов. Драконы – и под ноги! Где это слыхано?!
Драконам молятся и просят их о милости и покровительстве, драконов боятся! Но кто же станет класть изображения священных животных под ноги, чтобы их топтали, засыпали мусором или вон та глупая скотина пачкала своим навозом. Птица постаралась перешагнуть нарисованных драконов, оглянулась – невозможно не наступить на них! Местами плиты разрушились, и под дырами зиял каменный, щербатый пол. Ровно посередине зала их пересекали глубокие прямые борозды, тянувшиеся длинными чертами из одного конца в другой. Она, Птица, согрешила уже несколько раз, топча изображение священного животного!
– Зачем тут под ногами драконы? – удивленно спросил Еж. – Разве можно топтать ногами зменграхов и надхегов?
– А убивать их можно? – усмехнулся Ог.
– Убивают только надхегов, и то – специальные охотники, как ты, обладающие магией.
– Я не владею магией. Драконы когда-то служили людям, вот как сейчас нам служат лошади. А суэмцы в свое время очень любили и ценили красоту, потому и мостили площади под землей красивой плиткой. Драконы для них не были священными животными.
– Вот потому они и навлекли на себя страшное проклятие , – почти шепотом проговорила девушка.
Ог оглянулся, пламя отразилось в его темных зрачках, губы растянулись в улыбке:
– Не потому, Птица. Если ты внимательно слушала легенды, то должна знать и о Двери, и о Великом драконе Гзмардануме, и о двух войнах с проклятыми , в которых суэмцы выстояли и победили. Они строят новые города в своей Суэме, новые башни, новые мосты, по которым ходят их ладьи. Они пользуются негаснущими огнями и лечат своих людей дорогими лекарствами. И вовсе не духи и не священные животные помогли им снять собственное проклятие.
Но Птица уже не слушала его. Странное ощущение чужого присутствия вновь охватило ее со страшной силой. Что-то большое, ужасное, сильное находилось очень-очень близко.
– Ты слышишь? – тихо спросила она Ога. – Неужели ты не слышишь?
Ог замолчал, поднял повыше факел и согласно кивнул. После сказал:
– Ты их тоже чувствуешь? Птица, ты можешь чувствовать надхегов?
– Это надхеги? – Птица вздрогнула и дернула за повод.
– Да, это они. Пока что они далеко отсюда, но приближаются. Надо успеть пройти этот зал. У нас один путь – через длинный туннель. Только так выберемся к подземной реке. Давайте быстрее, не рассматривайте ничего под ногами, и тогда все будет хорошо.
– Как ты их чувствуешь? – жарко зашептал Еж. Осмотрелся, втянул голову в плечи, точно на него вот-вот с потолка прыгнет страшный дракон.
Птица даже не глянула на парня – нашел время, когда лезть со своими вопросами. Если бы не валял дурака, так, небось, и сам бы почувствовал, что тут необычного… в таких местах не надо обладать магическими способностями, чтобы понять: смерть – вот она, рядом, стоит лишь зазеваться, как она протянет ледяные, костлявые пальцы и схватит за горло.
Наконец, темный зал был пройден. Черными провалами проступили впереди три высокие арки. Стены вокруг них покрывали ряды странных рисунков: вверху – повозки без лошадей, со множеством маленьких колесиков, внизу, около самого пола, – крылатые драконы, запряженные в огромные телеги, или несущие на себе всадников.
Ог не удержался, посветил факелом, и рисунки в оранжевом свете проступили удивительно точной вязью, где каждая деталь была тщательно выбита и поражала своей достоверностью. Вся роспись стен была проделана с необыкновенной любовью к отделке. И этой красоте оказалось не страшно время, она хранила картинки прошлого, того, что исчезло тысячу лет назад и давно уже забылось, что не осталось даже в легендах.
– Ничего себе, – удивленно прошептал Еж.
Может быть, если бы не чувство опасности, Птица тоже восхитилась бы этой красотой, но не теперь, когда душа потеряла всякий покой. Что может быть хуже, чем погибнуть под землей, в полнейшей темноте от зубов жутких драконов?
Ог тоже торопился, потому, просунув руку с факелом в среднюю арку, он оглядел тот кусок пути, что осветил огонь, и велел:
– Пошли дальше.
Здесь, в этом длинном коридоре потолок оказался гораздо ниже, и его полукруглые своды, выступая из темноты, удивляли странными бороздками, ровнехонько проходившими прямо посередине. Но Птица уже не присматривалась. Она глядела под ноги, озабоченная тем, чтобы не рухнуть в осколки камней и кирпича. Еж двигался рядом, мешался со своей лошадью и почему-то все время икал. Его громкие ики нарушали тишину, и Птице казалось, что он притягивает этим надхегов. Драконы же отлично слышат на расстоянии, они наверняка уже услыхали приближение отряда.
– Прекрати икать, – прошипела девушка, бросив злой взгляд на Ежа, – иначе надхеги нас мигом найдут.
– Они нас скорее почуют, – отозвался идущий рядом Ог, – запах наш почуют. Вернее, уже почуяли. Давайте постараемся уйти как можно дальше. Надхеги появятся из того большого зала. Быстрее, тут в стене должен быть проход, в который нам надо будет свернуть. Попадем в проход – станет легче, там слишком узко для драконов, они не полезут за нами.
Птица попыталась сесть на лошадь, но хозяин остановил ее:
– Не надо этого делать. Лошадь может испугаться и понести. Пока не стоит на нее лезть. Тем более, что в том проходе, куда нам надо будет попасть, ехать верхом невозможно – слишком низкие потолки.
Едва Ог закончил последнюю фразу, как в большом зале, в том самом, который они только что миновали, раздался шум, странные хриплые звуки и жесткое хлопанье крыльями.
– Вперед! – крикнул Ог. – Давайте вперед! Птица, возьми у меня Травку!
Еще одна напасть! Далеко же она убежит с малышкой! Но девушка не осмелилась возразить. Подошла к Огу, протянула руки, забирая ребенка. Девочка тут же вцепилась в воротник туники, мокрый от пота, прихватила пряди выбившихся из косы волос и больно дернула за них. Некогда было даже отдирать ее ладони от себя. Нужно бежать, бежать как можно быстрее!
– Успокойся, посмотри на меня! – голос Ога стал громким и резким. – Я одолел химаев, я не раз одолевал драконов. Никто вас не съест, только не теряйте головы и сами не потеряйтесь в подземельях. Держитесь рядом со мной, но чуть впереди. Птица, ты чувствуешь – впереди нет надхегов? Сосредоточься, у тебя такие штуки должны получаться. Я чувствую только сзади нас трех тварей. Одна совсем рядом, а две еще на подходе.
Три надхега! В полнейшей темноте подземелий! Духи, за что напасть такая?
– Да не духи, Птица! – закричал Ог, мотнул головой и велел: – Иди уже вперед, глупая девчонка!
Сил удивляться не осталось, только дикий страх. Девушка побежала вперед, краем глаза увидев, что Еж мчится рядом, держа в вытянутой руке факел. Испуганные лошади ускакали куда-то в темноту, оглушительно стуча копытами – так, по крайней мере, показалось девушке. Хозяина не стало слышно, и где-то посередине пути она оглянулась, да так и застыла.
В руке Ога полыхал новый факел, освещая огромную тушу надхега, возвышающуюся над ним. Дракон стоял на задних лапах, угрожающе вытягивая голову и издавая тихое, едва слышное шипение. Его крылья, чуть расправленные, доставали до самого потолка, и было понятно, что развернуться надхегу в этом коридоре будет нелегко. Он казался огромным, и Ог перед ним был всего лишь маленькой букашкой. Что он для такой твари? Пару раз щелкнуть челюстями и пуститься дальше, за новой добычей.
Птица понимала, что надо двигаться вперед, бежать изо всех сил, но странный паралич сковал ее волю. Ужас вытянул из головы все мысли. Девушка чувствовала, что сейчас заорет, но крик застыл где-то в гортани, набухая влажным комом и мешая дышать.
Ог не двигался, смотрел прямо на дракона. И – странное дело – тот тоже не двигался. Наоборот, его крылья обмякли, голова стала клониться вниз, из пасти вывалился язык, как будто надхегу не хватало воздуха. Вот дракон опустился на передние лапы – просто рухнул с грохотом и неприятным хрустом. Мотнул еще раз головой, издал низкий и какой-то жалобный рык. Еще больше вывалил язык, и Птица могла бы поклясться, что в голосе надхега слышалась мольба. Ог по-прежнему не двигался, и факел в его вытянутой руке горел яростно и беспокойно.
Травка вдруг задрожала всем телом, мотнула головой, ударила Птицу по подбородку, вцепилась ей в шею и резко выгнулась дугой так, что чуть не вывернула девушке обе руки.
Припадок у Травки! Только этого не хватало! Птица торопливо положила выгибающуюся и машущую ногами и руками малышку на землю, беспомощно крикнула:
– Еж!
Но тот умотал вперед и ничего не слышал. Вот же дурак!
Травка мотала головой так, что мелкие осколки кирпичей впивались ей в щеки, брови и запутывались в волосах. Но все это было очень плохо видно, потому что светил только факел Ога, а Еж со своим факелом был где-то впереди, в темноте, и виделся лишь небольшой фигуркой в свете оранжевого огня.
На губах у девочки показалась пена, малышка стала извиваться всем телом. Птица не смела читать заклинание, Ог ведь запретил. Напугал, сказал, что духи после все заберут у нее. А тут еще и эти клятые драконы… Что же делать, дери всех зменграхи, что же делать? А вдруг Травка умрет, и вместе с ней умрет и она? Ведь именно это сказал охотник, именно это!
– Еж! – еще громче закричала Птица и вдруг с пугающей ясностью поняла, что кричать надо иное имя.
Есть другой человек, который может помочь и который обещал это сделать. Девушка обернулась и, вложив в голос всю свою силу, закричала:
– Ог! Помоги нам, Ог!
Хозяин обернулся всего на один миг. Факел в его руке чуть дрогнул, и надхег, почти распластавшийся на земле, поднял морду и, коротко рыкнув, схватил охотника за запястье. Тот поднял факел и ткнул им в полуприкрытый драконий глаз. Пасть надхега раскрылась, и огромное животное, издав резкое рычание, улеглось на пол, всхрапнуло и испустило дух. Из его горла полилась черная кровь. Ог пнул ногой мертвую тушу и, прижимая к груди раненую руку, подбежал к детям. Опустился на колени рядом с бьющейся в судорогах малышкой, сунул Птице факел и молча положил здоровую руку на лоб девочки. Поморщился.
Одежду охотника заливала кровь из разодранной руки, на лбу обозначились суровые складки, и в глазах не осталось ни капли добродушия. Только холодная ярость, от которой Птицу бросило в дрожь. Но Травка вдруг обмякла и успокоилась. Ладонь Ога все еще лежала на ее голове, легко и медленно поглаживая и успокаивая малышку.
– Вот и все, – проговорил наконец Ог, и голос его звучал устало и тихо.
Но оказалось, что это еще не все. Впереди закричал Еж и прибежал сам, без факела и своей лошади. За ним появилась лошадка Птицы, испуганная, фыркающая и дрожащая.
– Там впереди тоже надхеги! Они съели мою лошадь! – сообщил парень.
– Сколько их? Ты видел? – коротко и зло спросил Ог, все еще оставаясь на коленях перед Травкой.
– Двое. Я видел двоих. – Еж трясся и постоянно озирался. Факел, видимо, он выронил, потому за его спиной оставалась только темнота, живая и голодная. Темнота, полная драконов.
– Ладно, тогда будем уходить. Найдем другой проход, тут их много. Птица, бери Травку на руки, я сейчас не смогу нести ее. Быстро давайте, хватит дрожать.
Как ни странно, но девушка вдруг перестала бояться. Ужас и тревогу будто рукой сняло. Она подхватила малышку и велела Ежу:
– Бери поводья моей лошади!
Тот схватился за поводья так, будто это была спасительная веревка, ведущая наружу, к дневному свету. Ог свистнул, и его лошадь и псы тут же оказались рядом. Подняв факел, охотник осветил им боковые стены, свернул в первый же темнеющий узкий проход-арку и позвал за собой Птицу и Ежа.

#24. Птица

И вот они пробираются через узкий коридор, настолько тесный, что достаточно протянуть руку, и сразу же достанешь до потолка. Воздуха здесь было мало, но откуда-то спереди тянуло сыростью и прохладой.
– Видимо, река где-то в той стороне, – пояснил охотник. – Проход, куда мы должны были завернуть, выводил напрямую к нужному нам туннелю, а потом к реке. Мы бы за пару дней добрались до Каньона Дождей. А куда теперь попадем, не знаю.
Ог на ходу замотал раненую руку какой-то тряпкой и теперь держал поводья своей лошади. Вороная его оставалась совершенно спокойной, будто ее хозяин чуть ли не каждый день сражался с драконами в мрачных подземельях. Лошадка Птицы нервничала и фыркала, временами отказываясь идти, что создавало дополнительные трудности. Травка, обмякшая и пришедшая в себя, теперь изо всех сил держалась за плечи девушки, крепко сжимая края ее туники.
Внезапно коридор закончился широкой лестницей, уходящей вниз крутым винтом. Ог остановился, посветил на нее факелом и задумчиво сказал:
– Надхегов на этой лестнице точно нет. Придется спускаться. Посмотрим, что там внизу. Пошли. – И ступил на каменные ступени.
«Черный мрамор», – мелькнуло в голове у Птицы, когда она последней оказалась на лестничных пролетах. Девушка так и знала, что черный цвет приносит неудачу, что бы там не говорил Ог.
Ступени уводили все ниже и ниже. Темнота нехотя расступалась, пропуская факельные всполохи, и тут же смыкалась за спиной. Покрытые остатками древней мозаики стены уходили вверх просторным колодцем и гулко отражали цокот лошадиных копыт. Когда же будет конец этой лестницы? И как глубоко под землей они оказались?
Наконец раздался голос охотника:
– Ступени закончились, смотрите под ноги!
Еще один коридор и множество арок, узких и темных. За каждой аркой, видимо, еще проходы. Настоящий лабиринт из проходов и коридоров. Вдруг они заблудились в этих подземельях и уже никогда не выберутся наружу? Птица тяжко вздохнула и крепче прижала к себе Травку.
Коридор вывел их в огромный зал, который Ог осветил факелом. Круглая, с колоннами по краям и осыпавшейся со стен мозаикой комната казалась грустной и торжественной одновременно. Оранжевый свет заплясал на выбитых силуэтах башен, тонких мостов и летящих над всем этим драконов.
– Зумма – город надхегов, – прочитал Ог.
Птица и сама могла прочитать надписи, она умела читать, этому ее научил жрец Дим-Хаар. «Поклонитесь Создателю и воздайте славу» – было написано чуть ниже. Остальные слова не уцелели, стена оказалась обрушенной, точно ненасытное время слизало каменные узоры.
– Это Зал Поклонения древних суэмцев, – сказал Ог, – это хорошее место. Суэмцы не призывали духов Днагао, в те времена этих клятых духов не было еще на землях Суэмы. Здесь были города мудрых , и Зумма входил в число семи главных городов. Братство Ищущих они назывались. Это старейшины семи городов открыли Дверь, из-за которой появились духи Днагао и проклятие  суэмцев, превращающее тех в выродков.
– А оно тоже здесь, это проклятие ? – почти шепотом спросил Еж.
– Нет. Дверь находится около древнего Хаспемила, не здесь. И она уже закрыта, если ты помнишь. Теперь вряд ли кто сможет открыть эту Дверь, ведь мудрые , нашедшие способ справиться с ее запорами, давным-давно погибли.
– Они стали баймами, проклятыми ? – все так же тихо продолжал спрашивать Еж. – Говорили, что баймы раньше были суэмцами, да?
– Так и есть. – Ог посмотрел на Птицу и спросил: – Как Травка?
– Что ей сделается? – пожала плечами девушка.
– А это что? – спросил Еж и ткнул пальцем на глубокие бороздки, вырытые в широком парапете, опоясывающем стену.
– Не знаю. Сейчас посмотрим, – хозяин приблизил факел к бороздам. Затрещали, рассыпаясь, искры, и вдруг по краю парапета вспыхнуло белое пламя. Оно побежало торопливой дорожкой по всему периметру зала, и белый свет охватил арки, стены, мозаику и уходящий ввысь полукруглый потолок. Птица увидела и выложенную из мозаики великолепную, многогранную звезду под самым куполом зала, и ее тонкие лучи, разбегающиеся по стенам и вплетающиеся в узоры.
– Здесь когда-то было электричество, – проговорил Ог.
Последнее слово Птица совсем не поняла, потому лишь пожала плечами, но хозяин тут же пояснил:
– Вечные огни, которые не гаснут. Огни суэмцев. Тут они когда-то тоже были. И ладьи их, которые двигаются сами по себе, и еще много чего странного и интересного. Древние суэмцы отапливали свои дома с помощью вечных огней.
– Да как же можно ими дома отапливать? Это же не хворост, – пробормотал Еж и вдруг воскликнул: – Вот тут есть еще один проход! А там тоже загорелись странные огни, которые ты, Ог, зажег!
Действительно, повернувшись на голос парнишки, Птица тоже увидела полукруглую арку, а за ней еще один зал, стены которого покрывали более целые рисунки и надписи, и по периметру этих стен плясали небольшие белые язычки огня.
Птицу охватил священный трепет. Она слышала о Создателе – это он посылал Знающих, а также создал мир и духов Днагао. Он был великим Богом, но люди стали слишком далеки от Него. Создатель покинул свое творение – так говорили жрецы храмов. И к тому же, Знающим поклонялись Железные рыцари, и поклонение их было пугающим и непонятным.
А эти залы строили еще в те времена, когда, по словам жреца Дим-Хаара, Создатель находился рядом, и люди чувствовали Его. Неловко переместив Травку с замлевшей руки, Птица подумала, что у них нет права находиться в древнем храме, иначе можно прогневать Великого и Сильного Бога и заполучить проклятие  суэмцев. Ведь те слишком дорого заплатили за непослушание и потеряли свои чудесные города, ладьи, негаснущий огонь и много чего другого – чудесного и необыкновенного. Вместо этого они получили вечную злобу, вечное проклятие  и черные земли Меисхуттур, на которых ничего не растет.
Создатель очень мстительный, Его нельзя задобрить браслетами или жертвоприношениями. Дим-Хаар говорил, что даже большими храмами Ему нельзя угодить. Это не духи Днагао, чьи правила были просты и хорошо известны.
Зачем только Ог привел их в этот подземный храм?
Птица не решилась пройти еще через одну арку – странные белые огни пугали ее до смерти. Почему они горят? В ложбинках нет дров, вообще ничего нет. Откуда тогда этот странный белый огонь? Почему он не трещит, не пылает, а ровно поднимает язычки, точно лепестки диковинного цветка?
Все это означает только одно – проклятие …
Птица попятилась, но бестолковый Еж проворно нырнул в арку и закричал оттуда:
– Тут есть какая-то карта! Клянусь зменграхами!
– Нашел, кем клясться, – пробормотал Ог, поморщился и прошел вслед за парнем.
– Да, это действительно карта, точнее ее половина, – послышался его голос.
Любопытство одолело Птицу. Осторожно ступая, она поставила Травку на пол, тряхнула занемевшими руками и заглянула за порог. Огромный каменный постамент или каменный стол – непонятно, как правильно его называть – стоял в середине помещения. Сверху на нем темнели выполненные из какой-то невиданной ранее черной древесины плиты. Еж осторожно потер края ближайшей, и она тускло блеснула лаком. Один из псов тоже пробрался к постаменту, замотал головой, фыркая и словно возмущаясь количеством пыли, что была повсюду: в углах, на стенах, на полу и на загадочной карте, которая и на карту-то вовсе не походила.
– Тут должно быть четыре квадрата, – заметил Ог.
Птица приблизилась. Каменный постамент был разделен на четыре равные части, и в каждой из них должно было лежать по черному деревянному квадрату карты. А лежало только два.
– Это древесина железного дерева, – пояснил Ог, – сосны-нгурхори. Сейчас уже забыли, как ее выделывать, а раньше суэмцы умели. Нгурхори не горит в огне и не тонет в воде, да и время не имеет над ней власти. Ее смола делает древесину крепкой и невосприимчивой к гниению. Потому карту вырезали на четырех плитах из древесины нгурхори.
– Только не понятно, куда эта карта ведет, – заметил Еж.
– Потому что тут осталась только половина карты, еще две четверти куда-то делись.
– Все равно не понятно. Должны быть нарисованы север и юг, роза ветров, которая указывает направление, – ее всегда изображают на картах моряки – и надписи, без них никуда. А тут ни надписей, ни розы – ничего нет. Как разобраться?
– А нам-то зачем разбираться? – Ог поднял брови, мотнул головой и подошел к постаменту. Дотронулся до карты и заметил:
– Крепко сделано, на совесть. Видимо, оторвать ее не смогли, потому и оставили. Ну а мы заберем, на всякий случай. Судя по надписям на стенах, здесь раньше была комната для молитв старейшин города. Сами читайте.
Птица послушно подняла голову и прочла одну из надписей, что тянулась над изображением огромного дерева с раскидистыми ветвями. «Молитвы старейшин народа Твоего Ты услышишь и пошлешь мудрость и знание» – вот что гласила надпись.
Ог тем временем протянул здоровую руку, коснулся черных квадратов, и каменный стол чуть вздрогнул. По нему густой сетью разбежались крохотные трещинки. Просели нижние камни, откололись куски от столешницы. И черные части карты медленно и неуклонно стали падать. Ог мгновенно подхватил их обеими руками, поморщился – видимо от боли в ране – и велел Ежу:
– Ну-ка, заверни это хорошенько в одеяло, что найдешь у меня в мешке, и сложи в седельную сумку. Увезем с собой. После разберемся. У меня они точно будут в безопасности.
– Может, это выход из подземелий? – пробормотал Еж, неловко возясь с квадратами и одеялом. Размером эти деревянные карты были с большое праздничное блюдо, на котором мама Мабуса выкладывала печенье.
– Посмотрим. В любом случае, нам это вряд ли поможет. Карта же не целая. Птица, ты как? Идти дальше сможешь?
Странно, что он решил ее спросить. Раньше не особо интересовался, просто читал мысли и все. Хозяйская воля – надо подчиняться и отвечать.
– Все хорошо. – Птица чуть не добавила слово «господин», но вовремя спохватилась.
– Давайте-ка выбираться отсюда. Пойдем искать реку – для нас это верный путь домой, – распорядился Ог, и они двинулись дальше, оставив загадочные языки пламени гореть в Зале Поклонения Создателю.
Перед самым выходом из комнаты Ог осмотрел проемы арок и заметил:
– Тут, видимо, были двери. От них еще остались механизмы.
На остатки дверей это мало походило – какие-то железные крохотные частички в проеме и много каменного крошева. Да и зачем механизм в дверях?
Птица, пробираясь в темноту вслед за своим хозяином, вдруг ясно поняла, что не простую карту они только что нашли. Ох, не простую. И немало неприятностей может принести эта карта, и лучше было бы, чтобы они ее вовсе не трогали. Догадывается ли об этом Ог? Наверняка догадывается. Но все-таки черные квадраты, завернутые в одеяло, лежат у него в седельной сумке, тая свои страшные секреты. И он желает эти секреты раскрыть. Только вот чем придется заплатить за тайны прошлого?

#25. Нас Аум-Трог

В ту ночь Нас не скоро уснул. Вернувшись к себе, он достал несколько веточек миндального дерева, виноградное масло и ароматный порошок из горных трав. Присел, скрестив ноги, у пылающего в печи огня, открыл железную заслонку. Пламя внутри уже затихало, лениво облизывая прогоревшие и превратившиеся в пепел поленья.
Жар охватил Наса, заставляя и без того разгоряченную кровь двигаться быстрее. Медленно и торжественно он зажег миндальные палочки, расположил их на краю печного отверстия, посыпал порошком. Горьковатый, терпкий аромат, дурманящий и кружащий голову, наполнил помещение.
Воины Наса спали, расстелив свои плащи прямо на полу. Сейчас, пока он будет совершать молитву, им будут сниться странные сны, полные чудовищ и непонятных видений. Трава, входящая в состав порошка, вызывала состояние, близкое к переходу в другое измерение. Верхние маги издревле пользовались этой травой, и сейчас Нас рассыпал ее над горящими веточками миндаля для того, чтобы получить ответ от Невидимых.
Ему нужен совет, ему нужно принять правильное решение. Не зря приходила Илая: отец ее действительно хитер, как старый лис, и коварен, потому доверять ему не стоит. А если в дело вмешались стронги, значит, свободы и покоя не будет ни для одного королевства.
Даже если Нас сейчас вернется к себе, в земли своего клана, ничего не изменится. Игмаген запустил страшные события, и стронги так просто это не оставят. Как минимум, они могут снова напасть на Нижнее королевство, а Моуг-Дгана у Праведного Отца теперь нет, и заступиться за эти земли будет некому. Вряд ли Игмаген вернет себе потерянных девочек, ведь в Каньон Дождей ему хода нет. А Нас не станет браться за это безнадежное дело. Игмаген снова потерял Моуг-Дгана, и это судьба для здешних народов. Не так просто обрести власть над прирожденными магами Моуг-Дганами.
Нас знал еще из рассказов отца да из древних книг, что можно создать удивительного мага, но только при условии, что его отцом станет один из Невидимых. Только тогда родится человек – если, конечно, беременная им женщина выживет – человек, который будет иметь доступ в мир Невидимых и их силу. Как совершается обряд зачатия Моуг-Дгана – этого Нас не знал. Часть древней Книги мудрости и заклинаний, по которой он учился, исчезла. Видимо, отец вырвал страницы и спрятал их перед началом своего последнего похода. Он считал, что Нас еще недостаточно сильный и взрослый, чтобы иметь к ним доступ. И, видимо, отец был уверен, что вернется, иначе оставил бы хоть какой намек, какую-то подсказку на то, где спрятана недостающая часть Книги.
Нас искал эти страницы с таким рвением и такой тщательностью, что ему могли бы позавидовать волки, разыскивающие добычу голодной и студеной зимой. Он перечитал все записи, что оставил отец на полях оставшейся части Книги, перелистал все свитки, хранившиеся в семейной библиотеке, перерыл все сундуки. Буквально обшарил свой дом, камень за камнем. Проверял чердак и погреба. Даже перетряхнул сундук, где хранилась одежда Наргисы. Все напрасно! Вырванные листы будто исчезли… Не мог же отец взять их с собой на войну, это было бы верхом глупости.
Как бы там ни было, но маг знал точно, что овладеть Моуг-Дганом могут только избранные, и его отцу это не удалось. Потому он погиб, а Нас для себя смерти не желал. Ему хотелось жить, потому что жизнь была прекрасной. И думая о том, что совсем скоро окажется в родных землях, подальше от бедного и неприглядного королевства, где правит Орден Всех Знающих, он чувствовал, как его охватывает тихая радость.
Густой аромат травы Доимху Тор, входившей в состав порошка, затуманил разум Наса, и все сомнения, беспокойные мысли о стронгах и радостное предчувствие родного дома – все исчезло, сменившись странными видениями, к которым он, впрочем, давно привык. Перед глазами поплыли разноцветные круги, такие яркие и выпуклые, что хотелось схватить их, потрогать, погладить, засияли разноцветные звезды, а после, словно сквозь крышу дома, опустилось глубокое темно-синее небо, усыпанное мерцающими, искрящимися звездами, полными огня и энергии. Вот этой энергией звезд и наполнялся Нас, когда погружался в транс.
Теперь маг ожидал, когда рядом со звездами покажутся темные фигуры его правителей, его Невидимых, дающие ему верную подсказку. Совет, с помощью которого он примет окончательное решение.
Шепча заклинание посвящения, Нас немного раскачивался, и это легкое движение казалось ему полетом в темно-синем небе. Наконец он увидел знакомые силуэты, которые приближались, увеличивались и обретали совершенную форму. Воины других миров – именно их в клане Наса называли Невидимыми. Увидеть их мог только маг, рожденный в поколениях магов и посвященный с детства. Это дано не каждому, но Нас обладал такой способностью. Невидимые владели силой, которую он всегда признавал, а потому маг подчинялся им, а они исправно служили ему.
– Приведи девушек, одна из которых станет Моуг-Дганом, – произнес воин.
Он не открывал рта, и глаза его – красивые, полные яростного огня и жесткой страсти, – лишь на мгновение сверкнули под капюшоном. Нас слышал все, что сказал воин Невидимых, звуки четкой вязью обозначились у него в голове, и среди звезд перед ним появилась сверкающая надпись. «Приведи девушек, одна из которых станет Моуг-Дганом» – вот что значило написанное.
Видение пропало, и перед Насом снова оказалась открытая печная дверца и затухающее пламя, все еще облизывающее прогоревшие дрова. Ответ получен, осталось только повиноваться.
Маг отодвинулся от печи, поднялся. Его слегка шатало от дурмана, которым пришлось дышать, и в голове все еще клубился туман. Но повеление Невидимых он помнил четко. Значит, от него требуют добыть Моуг-Дгана. Задача непростая, но об этом стоит думать утром, на свежую голову. Взвесить все, обсудить с Замгуром. Пришло время для того, чтобы снова вспомнить три правила магов: молчи, повинуйся, плати.
Никому, кроме Замгура, Нас не расскажет о принятом решении. Никто в кланах не будет знать, за что взялся Верховный маг верховного клана. Слушая волю Невидимых, лучше молчать. Нельзя говорить с ними и нельзя рассказывать об их воле другим. Каждому – свое откровение, каждому – своя задача, каждому – свои Невидимые. Нас это помнил с детства.
Он устроился на полу, на заботливо приготовленных Замгуром овечьих шкурах. Стянул с себя сапоги и кожаные доспехи. Пояс с мечом положил рядом, укрылся плащом и закрыл глаза. Значит, придется все-таки держать путь в Каньон Дождей. Но сначала надо вернуться на земли родного клана и исполнить последнее правило. Только когда выполнены все три магических правила, только тогда можно ожидать успеха.

#26. Птица

Счет времени потерялся, и уже невозможно было понять – вечер, ночь или утро там, наверху, над землей. Птица все брела и брела во мраке, изнемогая от усталости и беспокойства. Прямые коридоры с полукруглыми потолками, скрипящее каменное крошево под ногами… Как можно разобраться в лабиринте проходов? Однако Ог шагал уверенно, точно очень хорошо знал, куда могут привести все эти повороты. Внезапно коридор расширился, перешел в круглый зал, довольно целый и чистый. Еж обо что-то споткнулся и заорал диким голосом. Ог повернул к нему горящий факел, мрачно пояснил:
– Видимо, тут жили люди, и не очень давно.
Под ногами парня лежал человеческий череп. А у стены, аккуратно прислоненный, сидел истлевший скелет с остатками одежды и ржавым мечом в костяшках пальцев.
«Они тут не жили, они умирали тут», – мелькнуло в голове у Птицы, но она лишь устроила удобнее Травку, громко сопевшую ей в ухо.
– Вот оно, жилище хранителей карты, – проговорил Ог и поднял высоко факел. В стене Птица увидела двери. Деревянные створки выглядели совсем целыми, и даже железные запоры на них работали – Ог несколько раз повернул их в пазах, словно пытаясь убедиться, что это не сон и не видение.
– Эти двери устанавливали не так давно, и сотни лет не прошло, наверное, – задумчиво заметил он.
За крепкими дверями находился просторный коридор, полный шкафчиков, сделанных из дуба. Кто привез в пустыню дубовые шкафы? Ответа на это путники не нашли, зато в соседней комнате обнаружили еще несколько полуистлевших трупов. Ог зачем-то взял в руки то, что когда-то было человеческой кистью, и пояснил:
– Порубали мечами их. Срезы ровнехонькие. И вон на той головешке тоже. – Он указал на темный череп, чьи зубы до сих пор скалились в загадочной усмешке.
Птица дрожала так, что язык не поворачивался задать вопрос. Поначалу она вообще думала, что тут все погибли от суэмского проклятия . Но раз Ог говорит, что этим людям просто отрубили головы, значит, так оно и было. Ему виднее.
На самом деле девушке было все равно, отчего погибли эти люди, когда они жили, откуда у них множество хороших вещей, посуды, меховых одеял, которые сейчас покрывала многолетняя пыль. Ей хотелось убраться отсюда и поскорее.
Ог вдруг наклонился и одним пальцем подхватил что-то с пола. В колеблющемся факельном свете Птица очень хорошо рассмотрела браслет-оберег, сильно похожий на те, что делают в храме Линна. Только дороже, с крошечными серебряными бусинами и медными пластинами.
Ог слегка покрутил браслет на пальце, после посмотрел на девушку и произнес:
– Не помогли этим людям их обереги. Видишь, Птица? – глаза его строго и немного зло темнели в неуверенных отблесках факельного света, а в голосе слышались нотки усталости.
Девушка только торопливо кивнула. Она видит, видит. Надо бы убираться уже отсюда.
Но Ог не торопился. Он осмотрел все комнаты, порылся в шкафах, опрокинул пару-тройку ритуальных статуй зменграхов и разорвал несколько лент с колокольчиками, свисающих прямо с дверных проходов. Ленты, напоминающие о вознесенных молитвах в храмах духов Днагао.
– Тут точно жили хранители карты, я в этом уверен, – сказал он наконец, доставая из одного из шкафов какие-то свитки, – интересно будет почитать их историю. Кто их так всех…
Ог сунул свитки в седельную сумку, к деревянным картам, и маленький отряд покинул и это помещение.
Птица уже просто умирала от усталости, когда уходящий вниз коридор внезапно вывел их в огромную, гулкую пещеру, где пахло влажной землей и было довольно прохладно. Под ногами оказался ровный скальный камень, а веселое пламя факела отразилось от темной маслянистой водной поверхности.
– Вот наконец и подземная река. Я так и знал, что все проходы, уходящие вниз, наверняка приведут к ней.
– Надхеги тут бывают? – беспокойно спросил Еж, вертя головой во все стороны.
– Бывают, только чуть выше – там, где для них достаточно широкий проход. Нам их бояться не стоит, так глубоко под землей они не обитают. Приходят иногда на водопой. Их вообще тут не должно быть, видимо те, что нам встретились, пришли за самцом, которого я приманивал. Думаю, это были его самки. Самец оказался красивым, ничего не скажешь, даже немного жаль его.
Голос Ога стал более веселым, и, слушая его рассказы, Птица понимала, что у нее уже не осталось сил ни для удивления, ни для страха. Хотелось только поесть, выкупаться и лечь спать. И чтобы встать завтра утром, а над всеми ними сияет солнце и под ногами пролегают травы. Чтобы над землей оказаться, а не в этом мраке, где даже вода в реке выглядит совсем по-другому.
– У меня тут вещи припрятаны, попробуем поискать. Как найдем, так и сделаем привал. Место там хорошее, удобное. Есть большой камень, чтобы развести около него огонь и согреться, – пояснил Ог.
Они еще какое-то время брели по краю подземной реки, и темные воды с готовностью отражали свет факела. Тихие и молчаливые воды. Казалось, что река неподвижна, замерла, застыла под непосильным гнетом времени и земли. И казалось совсем странным, что сверху над этой рекой пролегает сухая пустыня, так сильно нуждающаяся во влаге. А вода ведь совсем-совсем рядом, и в то же время – не достать ее. Уходит река вглубь – Птица это видела, – убегает под толщу камня, скрывается в недрах, не желая давать жизнь иссохшим, выгоревшим до песка землям. Потому что земля проклятая… Проклятие  суэмцев, или баймов, держит это место в своей власти. И они сейчас тоже во власти страшного проклятия . Потому погибли и те люди, которые пытались жить здесь. Плохое это место, очень плохое…
Отряд поднялся вверх, и у огромной скалы, выступающей к самой воде, хозяин остановился. Заплясали на черной скальной поверхности оранжевые пятна света, появился проход – узкая щель, спрятанная под складкой скалы. Наплывы черной, застывшей смолы почти скрывали вход. Ог бесстрашно нырнул туда, и псы его остались стоять с поднятыми кверху ушами. Глаза их сверкали настороженно и недоверчиво.
Птица и сама немного испугалась – вдруг хозяин не вернется, погибнет в этой пещере? Что они тогда будут делать? Как выберутся из проклятых подземелий? Но Ог быстро вынырнул из темноты, таща за собой увесистый тюк, и пояснил с довольной улыбкой:
– Тут есть все, даже хворост для огня. Сейчас поедим, после поспим. В реке можно помыться, опасных тварей тут не водится. А дальше путь будет простым и легким. Скоро доберемся до Каньона, и вы сможете оценить мой дом, – тут Ог улыбнулся еще сильнее и сказал: – Там горят вечные огни суэмцев. Так что никакого мрака, ребята.
Птица поежилась. Слова хозяина о доме с негаснущими огнями казались неправдоподобными. Настоящим для них сейчас было это подземелье, полное мрака и неизвестностей.
В тюке Ога оказалось много дров, небольшой мешочек с сухими фруктами, пакетики с какими-то травами, баночки со странными снадобьями и копченое мясо, завернутое в промасленную бумагу.
– Нормальная еда сейчас будет, – пояснил он и занялся костром. – Идите и отмойтесь, пока я тут готовлю. Мыло, Еж, возьми у меня в седельных мешках. И помойся первым, после попробуешь расседлать лошадей и покормить их. В дальнейшем, когда окажемся у меня дома, это будет твоей работой. Понял?
Еж тут же отозвался:
– Понял, конечно. У мамы Мабусы не было лошадей, и я никогда никого не расседлывал.
– Ничего, я тебя научу. Давай быстрее, нам надо накормить и лошадей, и девочек, а то Птица страшно злая, когда голодная.
Последнюю фразу Ог произнес совершенно серьезно, но глаза его, ставшие немного синими, блеснули озорным весельем. И ужас, царящий в душе девушки, немного ослабил свою хватку. Если хозяин шутит, значит все не так уж и плохо. Да и она сама, если прислушаться к собственным ощущениям, боится сейчас не потому, что что-то чувствует, а, скорее, по привычке. От такого страха раньше очень помогали браслеты. Но теперь-то их нет и надеяться не на что. Кому, интересно, молится Ог?
Вода в реке оказалась холодной, ужасно холодной, и Птица не решилась зайти в нее даже по щиколотку. Осторожно набирая воду в ладоши, она торопливо смыла с себя пот и грязь, после привела в порядок Травку, которая морщилась и постоянно дергалась. Понимая, что замерзает, девушка подхватила малышку и заторопилась к яркому, веселому костерку, что так уютно потрескивал у большой черной скалы. Краем глаза она заметила, как жадно припали к воде хозяйские псы – видимо, пить хотели еще с того времени, когда были наверху, в жаркой пустыне.
У Ога на сковородке уже потрескивали кусочки копченого окорока и пахли так, что у Птицы потекли слюнки. Землю покрывало расстеленное одеяло, поверх него лежал плотный плащ охотника.
– Садитесь, сейчас поедим, – спокойно сказал хозяин.
Позже, когда Птица и Еж наложили по несколько кусков мяса в свои глиняные мисочки, Ог тоже спустился к реке, и слышно было, как он с разбега прыгнул в черные холоднющие воды. И как он может быть настолько храбрым, чтобы купаться в такой темноте? Впрочем, охотник вскоре вернулся, придерживая на весу раненую руку. С него самого капала вода, а с раны – скупыми каплями кровь. Птица поморщилась и отвернулась. Ей доводилось видеть и больных, и увечных, но людей с открытыми ранами – никогда.
Ог вытащил из сумки деревянную коробку, хлопнул крышкой об землю и достал из коробки темную пузатую бутылочку, видимо, с лекарством. После вынул что-то странное, белое и мягкое, смочил его в лекарстве и принялся осторожно обрабатывать длинные бороздки раны на руке. Он морщился и изредка шипел сквозь зубы.
– Тебе помочь? – осторожно спросила Птица и тут же разозлилась на себя за свою смелость. Чего лезть к хозяину, когда не просят?
– А ты умеешь? – не поднимая головы, спросил Ог и кинул очередную испачканную белую штуку на землю.
– Нет, – коротко ответила девушка.
– Тогда не надо.
Впрочем, Ог и сам управился довольно быстро. Смазал края раны какой-то темной мазью – той самой, которой обрабатывал и ногу Ежу, – после замотал рану чистой полоской ткани. Кинул в огонь белые штуки и сказал:
– Твою ногу тоже надо осмотреть, Еж, и поменять повязку. Как ты себя чувствуешь?
– Нормально. Болит, но совсем чуть-чуть.
– Вот и славно.
Ог сам накормил Травку, подкладывая ей в мисочку мясо, порезанное на маленькие кусочки, после сказал:
– Холодно тут, потому придется нам всем как-то устраиваться вместе, иначе замерзнем. У меня есть еще одно одеяло, его хватит, чтобы укрыться всем четверым. Травку я пристрою около себя, а Еж ляжет между мной и Птицей, чтобы не замерзнуть. Там дальше видно будет.
Едва закончили ужин, хозяин взялся за миски, но тут девушка его остановила. Едва дотронувшись до его руки и пряча глаза, сказала:
– Посуду я могу помыть. Умею.
Ог улыбнулся, по-доброму, так, что снова обозначились ямочки на щеках, – Птица бросила на него короткий взгляд и тут же опустила ресницы – и сказал:
– Отлично. Давай.
Наконец посуда была вымыта, а лошади расседланы и накормлены – тут уже старался Еж. И даже нога мальчишки была обработана. Уставшая Птица растянулась на одеяле и почувствовала рядом с собой теплый бок хозяйского пса. Бояться уже не осталось никаких сил, поэтому она закрыла глаза и провалилась в сон.
Проснулась девушка от того, что ей страшно захотелось по маленькой нужде. Костер по-прежнему трещал где-то сбоку, у каменной скалы, отчего скала нагрелась и отдавала путникам мягкое приятное тепло. Лежать рядом с псом и Ежом было удобно. Ноги все еще гудели от усталости, но это было приятное ощущение, и Птица с надеждой подумала, что хорошо было бы подольше полежать и отдохнуть, чтобы ночь еще долго заканчивалась. И тут же обозвала себя дурой – в этих пещерах ночь не заканчивается никогда.
Осторожно выбравшись из-под одеяла, Птица поднялась и увидела охотника, сидящего на краю импровизированной постели. Он держал в руках свитки, слегка хмурился и временами подбрасывал дрова в огонь. За его спиной, прижавшись к хозяину бочком, посапывала заботливо укрытая одеялом Травка.
Ог даже не глянул на девушку. Быстро сбегав за выступ скалы, она вернулась, но вместо того, чтобы пролезть на свое место между Ежом и собакой, села на корточки у огня и протянула к пламени руки. Даже самой себе Птица не осмеливалась признаться, что ей приятно находиться рядом с хозяином. Об этом и думать не стоит, иначе Ог прочтет все ее мысли.
– Еще одну ночь проведем в этих подземельях и все. Дальше выберемся наружу прямо у Каньона Дождей, – тихо сказал Ог, не отрываясь от свитка.
Птица чуть не сказала по привычке: «Да, господин», но вовремя спохватилась. Зачем она тут сидит рядом с хозяином? Почему сразу не пошла спать? Вот, глупая!
– А ты знаешь, Ог, историю суэмцев? – послышался вдруг сонный голос Ежа.
– Знаю, – последовал короткий ответ.
– Расскажи, а?
Вот нахал! Хозяин ему что – странствующий развлекатель, который ходит по тавернам и рассказывает древние легенды и поверья?
– Что там рассказывать? – Ог пожал плечами. – Суэма когда-то была могущественной страной, причем единственной, поскольку кроме нее других стран не было. Только она одна во всем мире. И люди в ней не знали смерти и болезней. Они умели делать удивительные вещи, от которых их жизнь становилась легкой, светлой и приятной. Но однажды суэмцы нарушили главное повеление Создателя и открыли Дверь в храме на горе Верблюжий Горб. С той поры к ним и пришло проклятие . Древний город Хаспемил опустел, потому что его жители переродились, превратившись в выродков-баймов. После в баймов стали превращаться почти все суэмцы, жившие на севере.
Ог свернул свиток и посмотрел на Птицу темно-серыми глазами:
– Главное проклятие  суэмцев заключалось в том, что они изменялись не внешне, а внутренне. Был один человек – стал совсем другой. Суэмцы могут чувствовать своих перерожденных. Так и возникли проклятые , баймы. А уже после в Суэме стали появляться люди наподобие нас. Наши предки пришли сюда из других миров, после Первой большой войны с баймами, построили города, королевства. Мы не такие умные и сильные, как суэмцы, и мы не живем столько лет, сколько они. У них смерть не имеет такой власти, какую она имеет у нас. Их земля и Создатель даруют им многие сотни лет для жизни, потому суэмцы не умирают от болезней и немощей, да и не знают, что это такое.
– А они вообще умирают? – тихо спросил Еж.
– Да. Пожив лет семьсот, они уходят к Создателю – так это у них называется. Суэмцы так и прощаются со своими умершими: «Встретимся у Создателя».
– А разве Создатель их не проклял? – осторожно проговорила Птица, по-прежнему стараясь не смотреть на Ога.
– Создатель никого не проклинал. Суэмцы сами взяли на себя то, что не следовало брать. Проклятие  распространяется только на тех, кто переродился, на баймов. Но ведь немало суэмцев остались верными Создателю и не поддались чарам Двери. Они отстояли свои земли во Второй большой войне с баймами и по-прежнему живут в Суэме. А Дверь закрыли люди, пришедшие из других миров, – такие, как мы.
– Да, я слышал про Избранных, – оживился Еж, – про них немало всякого рассказывают. Про особенный меч, что может сразить даже духов Днагао, и про то, как был убит Великий дракон Гзмарданум.
– Что, прямо вот так, в темноте и хочешь поговорить о Гзмардануме? – усмехнулся вдруг Ог.
Птица нервно моргнула и по привычке схватилась за запястье, нахмурилась и всей душой пожелала Ежу провалиться пропадом. Опять болтает на ночь глядя. Глупая привычка!
– Да нет, просто… просто вдруг ты знаешь что-то интересное… – пробормотал, смутившись, мальчишка.
Ог усмехнулся, мотнул головой, хрустнул свитком, свернув его и положив к себе на колени. После посмотрел на Птицу, пристально, с легкой улыбкой, и спросил:
– А ты хочешь послушать интересные истории?
Девушка не знала, что сказать. Про Гзмарданума она точно не желает слушать тут, в темноте, когда смерть бродит совсем рядом, хватает за руки и дышит в затылок. Но ей хочется послушать Ога, очень хочется. И посмотреть, как становятся светлыми его странные глаза, способные менять свой цвет.
Птица неопределенно пожала плечами и ничего не сказала.
– Скажи, давно ты умеешь чувствовать животных, надхегов, например?
Подняв с земли тоненькую веточку, девушка удивленно вскинула брови и тихо ответила:
– Я не умею чувствовать животных. Кто вообще это умеет? – Веточка тихо хрустнула в ее пальцах.
– Я умею. И ты тоже умеешь. Присутствие надхегов ты почувствовала еще до их появления, когда они только пробирались по проходам. Значит, ты обладаешь некоторыми… м-м-м… скажем… способностями. Так? Что ты еще умеешь?
– Читать заклинания она умеет, – звонко проговорил Еж и поскреб затылок.
– Это я тоже знаю, – Ог помрачнел немного, – но мы вроде бы договорились, что заклинания Птица больше читать не станет. Это и есть темная магия, которая привлекает к нам химаев.
– Почему же к жрецам химаи не приходят? – спросила вдруг девушка. – Они ведь тоже читают такие заклинания?
– Почему? – Ог медленно взял в руки полено и пристроил его в огонь, после снова заговорил: – Потому что у них договор, и есть те, кто защищает их от химаев. Только вам это видеть не дано. Химаи, собственно, не плохие животные, они защищают земли от колдовства. Но те, кто заключил договор ради темной магии, имеют свою защиту от этих тварей. В день, когда ты, Птица, стала бы жрицей Набары, ты бы тоже заключила договор, и химаи перестали бы тебя беспокоить.
– А теперь, когда… – Птица замялась. То, как Ог называл посвящение в жрицы, казалось непонятным. Дим-Хаар никогда не говорил ни о каком договоре, да и Хамуса о нем не упоминала. Что это еще за договор?
– А раз у меня нет этого договора, ко мне опять будут приходить химаи? – наконец Птица смогла задать самый важный вопрос.
– Если ты не будешь заниматься темной магией и читать заклинания, тогда нет, не будут.
– Но ведь заклинание – это не темная магия. – Птица смотрела на огонь и злилась на себя за то, что никак не замолчит и все задает свои вопросы. Но ей хотелось хоть чуть-чуть разобраться во всем том непонятном, что ее окружало теперь. – Заклинание избавляло Травку от судорог, как теперь обходиться без него?
– Ты уверена? Ты знаешь, что значат слова этого заклинания? Ты знаешь причину Травкиных судорог? Ты знаешь, что за связь между тобой и малышкой?
Девушка даже головой не стала мотать в знак того, что ничего она не знает. Ог и сам это очень хорошо понимает.
– Вот именно, Птица, ты ничего не знаешь. Ты – игрушка в руках умелых колдунов. Тебя научили определенной формуле, и ты повторяешь ее, думая, что делаешь добро для себя и для малышки. А на самом деле все гораздо сложнее.
– Ог, но Травка очень страшная! – воскликнул Еж. – Даже я боюсь ее припадков и никогда не связываюсь с ней. Только Птица умела с ними справляться!
– Припадки Травки возникают из-за состояния ее организма. Этого я сам еще толком не понял. Сложно разобраться в том заклятии, которое наложено на вас, Птица. – Ог замолчал, задумчиво глядя на огонь.
Девушка больше не спрашивала ни о чем. Уж лучше бы они разговаривали о Гзмардануме – меньше было бы страха. А теперь что ей думать? Что она читала страшные заклинания, о которых и понятия не имела? Что она не заключила договор о защите, и кто теперь будет ее защищать? Хозяин?
Видимо, Ог уловил и эти ее мысли, потому что немного ехидная улыбка появилась на его губах, и он выразительно глянул на Птицу. Прямо в глаза глянул, и она не решилась отвести взор. Кивнул и едва слышно произнес:
– Да. Правильно. Теперь я буду.
По коже девушки пробежал озноб, душу охватил ужас, будто Птица оказалась в клетке, из которой нет выхода. Даже мысли свои она не может спрятать, не то, что сохранить жизнь. Ничего себе защита у нее появилась…
– Травку вашу просто недостаточно любили и мало о ней заботились. Сил у нее совсем не осталось. Кормить ее надо и любить, – пояснил хозяин.
Птица дернулась от удивления. Любить Травку? Как та может отдавать свою любовь мужчине, если сама еще ребенок? Страшный, странный ребенок. Нет, есть, конечно, и те, кто предпочитает получать любовь детей, но они как-то не говорят вслух об этой своей странности. Просто покупают рабов для утех, и люди о таком говорят в полголоса, потому что это не очень прилично. А тут – хозяин говорит вслух. Любовь от ребенка?
– Да как же ей отдавать свою любовь, когда она еще совсем маленькая? – не выдержав, спросила Птица.
– Создатель! Какие вы… – Ог хлопнул себя по коленям, взъерошил черные волосы, что спадали до самой шеи, зло нахмурил брови и заговорил: – Вы неправильно все понимаете, вас неправильно научили. Любовь – это не плотские утехи между мужчиной и женщиной. Любить – значит жалеть, утешать, поддерживать, говорить добрые слова, помогать во всем и быть другом для того человека, которого любишь. Это совсем другие отношения – не рабыни и хозяина, не жрицы и покупателя. Это отношения близких и родных людей, которые любят друг друга. У вашей мамы Мабусы были дети? Не было, сам знаю. В вашем Линне все перевернуто с ног на голову: родных детей не любят, жен тоже, а ходят в храм Набары, все до единого, и получают любовь продажных жриц. Вы променяли настоящие чувства на ложь, вот в чем дело!
Птица не поняла ничего из того, что говорил Ог. Ни-че-го-шень-ки! Но ей не хотелось, чтобы хозяин посчитал ее полной дурой, потому она поднялась и спросила:
– Можно я пойду спать?
– Иди, конечно. – Ог вздохнул и снова принялся за свои свитки.
Еж понял, что разговор окончен, и завозился около Травки, устраиваясь удобнее. Когда Птица улеглась рядом, он горячо прошептал:
– Жаль, что хозяин не рассказал о Гзмардануме.
И тут девушка поняла, что с удовольствием бы врезала ему. Стукнула бы по голове так, чтобы она зазвенела, и меньше осталось в ней глупостей…

#27. Птица

Птице сквозь дрему внезапно вспомнился прошлогодний праздник Золотых колокольчиков. Солнце уже высоко поднялось над Линном, а через крыши домов, верхушки деревьев и скаты храмов все еще перетекал легкий звон маленьких медных колоколов с башни Набары. Все еще гудели улицы, доносились пьяные крики, женский визг, хохот и неприличные слова. Слова, которые на празднике произносили все.
Дань богине любви была принесена, похоть выпущена на волю, и жрицы, утомленные от любовных ласк, лежали прямо на горячих плитах города, обнаженные, растрепанные, разомлевшие. Их золотые сережки и браслеты поблескивали в лучах только что взошедшего солнца, и темной вязью проступали замысловатые татуировки на плечах и животах женщин. Пьяных и уставших жриц не трогал никто. Обижать девушек Набары считалось страшным грехом, за который вешали тут же, на площади, не созывая старейшин и не вынося приговор. Считалось, что если кто убьет обидчика жриц, тот заслужит особую благосклонность богини любви.
Птица – в те времена она еще была Нок – выбралась рано утром из дома, чтобы принести жертвы в храме духов Днагао. К храму Набары она не смела даже приблизиться, ведь негоже женщинам проходить около его священных ступеней. Она шла босая, в корзинке у нее лежала связанная парочка голубей, которых мама Мабуса купила еще вчера. Самой хозяйки до сих пор не было дома, и девушка понимала, что может запросто встретить ее здесь, на теплых улицах, растрепанную и нагую, сладко улыбающуюся и пьяную от длинной жаркой ночи праздника Золотых колокольчиков. Через год, всего лишь через год – Птица тогда очень на это надеялась – и она сама будет принимать участие в общем веселье, как одна из лучших жриц Набары.
Дим-Хаара она встретила на ступенях храма. Старик стоял, подняв голову к небу, и щурился, глядя на легкие, едва заметные облачка. Их края нежно розовели и казались свежими и легкими, точно тот ветер, что едва заметно дул с бухты.
– Надеюсь, духи услышали наши молитвы, – тихо сказал жрец и взял из рук девушки корзинку. Он был абсолютно трезвым и немного грустным.
Птица не ответила жрецу, да и не должна была отвечать. Сложила ладони, поклонилась три раза. Произнесла молитву духам Днагао.
Дим-Хаар вдруг положил руку ей на плечо, и голос его стал совсем тихим и хриплым:
– Иногда я думаю – зачем возник этот прекрасный мир? Какое наше место на Земле? Для чего нас создал Создатель? Только ли для того, чтобы получать наслаждение от шумных праздников?
Птица слышала о Создателе – каждый ребенок Линна знал, что он сотворил миры, и проклятую Дверь, и удивительную Суэму. Но духи Днагао были гораздо ближе, чем Создатель, и именно их правила и традиции все жители неуклонно соблюдали. Так было принято с давних времен. Девушка ничего не ответила Дим-Хаару.
Жрец совершил обряд, отдал ей пустую корзинку и задал несколько вопросов о Травке. После опустил ладонь на голову Птице и произнес хрипло и непонятно:
– Да пошлет тебе Создатель свое благословение, девочка. В тебе сокрыты огромные силы, на тебе лежит особая печать. Я и сам не знаю, имел ли я право делать то, что сделал. Гнев Создателя будет на мне непременно. Духи Днагао тоже страшны в гневе, но и их создал Создатель. И кто знает, может все мы ошибаемся, что не прислушиваемся к вере суэмцев, а создаем себе других богов. Пусть Создатель простит меня за то, что я сделал, я прошу Его об этом день и ночь. И ты прости меня, девочка.
В то жаркое солнечное утро Птица ничего не поняла из слов Дим-Хаара. Сказанное пролетело мимо ее ушей, и остались лишь мысли о том, что она особенная, и будет особенно красивой жрицей. Уже тогда, год назад, все в таверне мамы Мабусы восхищались красотой девушки, мужчины щипали ее за бедра и обнимали за талию, поднимали указательными пальцами подбородок и долго разглядывали глаза, губы и щеки.
Но сейчас, проснувшись в сумраке пещеры, озаренном лишь светом небольшого костерка, Птица вдруг с удивлением поняла, что имел в виду Дим-Хаар. Конечно, он говорил о необычных способностях девушки, к которым она сама относилась как к чему-то самому обыкновенному. В ней, в Птице, есть особые силы и на ней лежит особая печать. Вот что тогда сказал жрец. Он всегда был добр к ней, но, видимо, лишь потому, что сам совершил обряд, связавший ее и Травку. Как странно, что девушка ничего об этом не помнила.
Зато теперь она вдруг поняла, что умела обращаться с заклинанием так, что оно срабатывало и помогало. Могла создавать невидимую стену собственной волей, хотя Еж, например, на это не был способен. И надхегов она чувствовала точно так же, как Ог. Вот что она умеет! Вот почему была ценна для Дим-Хаара и вот что увидела Хамуса, когда кидала кости на Птицу!
Ведунья увидела ее силу, и кости очень хорошо это почувствовали, а потому все три кубика повернулись самой лучшей гранью. А может, кости просто склонились перед невидимыми способностями девушки? Или это сотворил охотник Ог? Если он обладает огромной силой, значит, его тоже проводили через обряды в храмах жрецов?
Птица поднялась и осмотрелась. Утро или уже день? Который час? Как можно определить время в такой темноте?
Хозяин не спал. Непонятно было, ложился он вообще или так и просидел у костра, вглядываясь в свитки? Ог пристроил над огнем небольшую посудину с вытянутым носиком, которая была припрятана у него в том самом тюке, что хранился в пещерке, и из ее носика валила тонкая струйка пара.
– Сейчас приготовлю чай. У вас в Линне пьют только кислое разбавленное вино да отвары из шелковицы и смородины. А у нас в Каньоне Дождей очень любят чай.
О напитке под названием «чай» Птица немного слышала от торговцев. Те жаловались, что в Линне вовсе нет спроса на этот товар. Сейчас опасливо покосившись на мисочку, куда Ог налил горячую янтарную жидкость, девушка только пожала плечами.
– Попробуй, – велел Ог и насыпал в жидкость немного странного белого песка, – чай с сахаром. А дома у меня будет и чай с медом. Здорово, вот что скажу тебе, Птица.
Девушка с опаской принюхалась, но запах показался знакомым и приятным. Похоже пахли травы у Хамусы в хижине. Она отхлебнула немного, после еще. Обычный травяной отвар, правда, не такой терпкий и вовсе не горький. Сладкий и приятный. Пожалуй, сладкую жидкость можно даже назвать вкусной.
Хозяин налил и себе в мисочку чая, лениво и спокойно сказал:
– Меня зовут Саен. Это мое настоящее имя. Вы можете называть меня именно так. Еще одна ночь, и мы будем в Каньоне Дождей. Уверен, вам понравится там.
Имя хозяина ничего не говорило Птице. Звучало оно по-суэмски, но девушка никогда раньше его не слышала и не знала значение. Саен – так Саен. Птица кивнула и снова отпила немного горячего чая. Необычный напиток согревал и хорошо утолял жажду, и девушка подумала, что имя хозяина похоже на диковинную музыку далекой земли.
Хозяин выглядел довольным и отдохнувшим. Видимо, близость родного дома радовала его. И еще он понимал, что самые страшные опасности остались позади. Они преодолели и химаев, и Речных людей и даже справились с драконами. Вернее, это Ог справился с ними. И совсем скоро их долгое и опасное путешествие закончится, и все они будут в безопасности. Только теперь Птица поняла, как сильно желает этого – безопасности. Чтобы можно было ложиться спать вечером и не бояться, что тебя сожрут химаи, подстрелят Речные люди или сгрызут ужасные драконы. Покоя и безопасности – вот чего хочется больше всего.
Проснулся Еж, сходил к реке, умылся, медленно и осторожно ступая по выступающим из земли камням. После устроился у огня, и лицо у него было такое, точно он обдумывает новые вопросы. Хозяин и ему сказал свое настоящее имя. Еж встрепенулся:
– А что оно означает?
Хозяин легко пожал плечами, бросил на сковородку очередную лепешку и пояснил:
– Старое суэмское имя. Сейчас мало кто помнит, как образовывались имена в Суэме. Это имя еще с тех времен, когда не была открыта Дверь.
– А кто называет тебя Огом?
– Люди Линна и окрестностей.
– Ты не хочешь, чтобы они знали твое настоящее имя? – уточнил Еж, не сводя глаз с хозяина.
– А зачем оно им? Для них важно было, что я умею убивать драконов. К тому же старейшины города слышали обо мне – драконов мне приходилось убивать не раз, и слухи обо мне доходили и до них. Везде меня знают как охотника Ога, так удобнее.
Хозяин вдруг улыбнулся, совсем чуть-чуть, приподнял руку над землей, и сложенные рядом с ним поленца поднялись в воздух. Несколько из них зависли в паре ладоней от земли, слегка покачались и медленно поплыли к пылающему костру. Еж уставился на них так, точно они были маленькими копиями драконов. Хозяин улыбнулся еще шире, и оба поленца полетели в огонь. Взметнулось пламя, сковородка сдвинулась с крайних углей, на которых стояла, и лепешка сама собой перевернулась.
– Это… это что? – пробормотал Еж и растерянно схватился за нижнюю губу. Он всегда так делал в минуты особого напряжения – теребил пальцами нижнюю губу или тер кончик носа.
Птица вопросов не задавала. Она слишком хорошо помнила, как умер надхег, распластавшись перед Огом. И хозяин ничего не делал, вернее, делал, но невидимым образом. А управляться с деревяшками гораздо легче, чем с драконом, это совершенно ясно и понятно.
– Я умею передвигать предметы на расстоянии, – спокойно пояснил хозяин.
– Но как ты это делаешь? – почти шепотом пробормотал Еж, все еще тараща глаза на охваченные огнем дрова.
– Так же, как ты протягиваешь руки и берешь то, что тебе надо. Только я это делаю мысленно, силой своего духа.
– Духа? – глупо переспросил парень, и по его лицу было видно, что он ничего не понял.
Птица не смогла удержать улыбку. Ну и глупец же Ежик…
Сковородка сдвинулась на место, и на ней вновь зашипело растопленное сало, на котором хозяин жарил лепешки. Ог повернулся и глянул на Птицу. С улыбкой и смешливыми отблесками огня в глазах. Не так, как раньше: не со злостью и непониманием. И девушка смутилась. Она почувствовала, что хозяин хочет произвести впечатление, и вовсе не на Ежа. Ощущение это было слабым, она даже не успела обдумать его как следует. Птица смущенно кивнула в ответ и промолчала. Она просто не знала, что должна была сказать или сделать. Похвалить? Так ведь рабы не хвалят своих хозяев. Громко восхититься? Но Ог сразу уловит фальшь…
– А что ты еще умеешь, Ог? Умеешь вызывать огонь? – Ежу пришла на ум новая мысль, и он тут же высказал ее.
– Называй меня Саеном. В Каньоне Дождей меня знают под этим именем. – Хозяин повернулся к парню. – Огонь вызывать я не умею. Огненные стрелы пускать тоже. Но заставить человека выполнять мою волю могу.
Птица не удивилась. Она это почувствовала сразу, еще когда они только выбирались из Линна. Для нее это не новость. Удивляло то, что хозяин решил откровенно говорить с рабами. Но уже не так сильно, как раньше. Птица поняла, что Саен – необычный хозяин. Такой же необычный, как и его настоящее имя.
Последней проснулась Травка, и хозяин тут же усадил ее рядом с собой и принялся кормить. Поил сладким чаем, совал в руки лепешки и изредка дотрагивался ладонью до ее спины. Малышке такие прикосновения не нравились – она вообще не любила, когда до нее дотрагивались, любые прикосновения не любила. Потому Травка дергалась, ежилась и изредка мотала головой. Птица пристроилась на парочке поленцев, лежащих у костра, жевала лепешки, запивала их чаем, который ей пришелся по вкусу, и краем глаза наблюдала за Саеном.
Настоящее имя очень ему шло, и девушка время от времени произносила его в мыслях, словно обкатывала и обдумывала. Мягкое, короткое, легкое. Как пение ветра или шум прибоя на пляже. Саен. Настоящее имя, занесенное в Книгу живущих. Может, однажды хозяин скажет, в каком храме было записано его имя, и тогда Птица будет знать, каким богам молится охотник.
Прикасаясь к Травке, хозяин делился с ней собственной силой – это Птица тоже хорошо чувствовала. Каждое прикосновение – как небольшой ручеек. Для малышки это были дополнительные силы, чтобы выдержать долгий путь. Во время этой своей заботы о Травке хозяин казался немного другим. Зрелым и опытным, что ли. Сколько ему лет? Щетина на его щеках немного отросла за пару суток, но лицо – глаза, брови, губы – все приняло более мягкое выражение. Будто Саен стал им не хозяином, а старшим братом или хорошим другом. В такие минуты казалось, что ему лет тридцать – тридцать пять. Или чуть больше. А когда совсем недавно Саен с хитрой улыбкой двигал в воздухе поленца, то походил на юнца, забавляющегося простенькими фокусами. И Птица так и не могла угадать, сколько же ему лет.
После завтрака все двинулись в путь. Теперь у них было только две лошади. Саен взял себе Травку, пристроил перед собой в седле. Ежу велел забраться на лошадь Птицы. Это оказалось страшно неудобно, но зато он не дергался, не пытался заехать макушкой в подбородок и не пыхтел тяжело и странно. Хотя постоянно вертелся и говорил всякую ерунду о драконах, древних людях и их призраках. Темная подземная река особенно его впечатляла, и он то и дело пытался понять, водится ли тут страшная зубастая рыба и плавают ли драконы в этой воде.
Видимо, Саену надоела мальчишечья болтовня, потому что внезапно он обернулся, поднял брови – в факельном свете хорошо читалось раздражение у него на лице – и велел:
– Еж, не болтай ерунды. Раз я сказал, что драконов тут нет, значит их нет. Сейчас тут безопасно, потому давайте меньше болтать и быстрее ехать. Чем быстрее выберемся отсюда, тем будет лучше.
Птица отвесила подзатыльник Ежу и шепотом велела:
– Замолчи и не зли хозяина, болтун.
Собаки бежали рядом с лошадьми, молчаливые и верные. Темнота подземелий, судя по всему, их вовсе не пугала.
Птица долго не могла понять, как хозяин определяет время в такой темноте, ведь солнца они не видят и потому не могут понять, который час. Может, сейчас вовсе не день, а ночь? Но когда после нескольких часов пути снова сделали привал, девушка неожиданно заметила, как Саен достает из кармана штанов круглую железную коробочку с открывающейся крышкой и поняла, что у хозяина есть часы. Этот хитрый инструмент, определяющий время и без дневного светила, имели только самые состоятельные жители Линна: владельцы судов, капитаны, старейшины.
Часовым мастерством владели суэмцы и секретов своих никому не раскрывали, потому это удивительное приспособление привозили из Суэмы торговцы и просили за него очень и очень большую плату. Как ими пользоваться, Птица и понятия не имела. Странная штука, маленькая, блестящая и таинственная. И вот, оказывается, Саен владеет часами и знает, как определять время по ним. Значит, их хозяин человек очень умный, потому что не каждый смертный понимал такую премудрость, и богатый, раз смог позволить себе дорогостоящую и редкую вещь.
Еж, заметив, как хозяин убирает круглую коробочку в карман штанов, тут же шепотом спросил у Птицы:
– Это у него что?
– Часы, – четко ответила девушка.
Она старалась говорить тихо, но Саен все равно услышал.
– Да, это часы. Позже я научу вас определять время по ним. Вам это пригодится.
Вот тут Птица удивилась. Он их, их научит определять время? Да зачем это рабам? Для них время не существует, есть только хозяйские приказы и работа, которую надо выполнять. К чему рабам уметь различать время по часам, когда на небе есть солнце? Определяй себе, сколько хочешь…
В Линне старейшины хотели собрать деньги со знатных горожан, чтобы соорудить башню и нанять суэмских часовщиков. Тогда бы в городе были общие большие часы. Но никто не согласился. К чему такая трата денег, когда дневное светило светит всем бесплатно, и можно смотреть на небо, определяя время по солнцу? Это просто глупость – так сказали все горожане. И Птица была абсолютно с ними согласна.
А теперь правила поменяются что ли? И придется учиться совершенно незнакомым вещам?
Между тем свод пещеры поднялся высоко, а река, наоборот, стала узкой и торопливой. Местами из земли и стен выступали остатки древних мостов – полукруглые арки щетинились обломками кирпичей, железными прутьями и тянулись в темноту, к невидимым стенам и выходам. Впереди свод пещеры подпирали гигантские колонны, и огонь факела странным образом отражался на тонких линиях не полностью сохранившихся надписей. Будто пробегал слабым отблеском, заставляя буквы сиять тусклым, красноватым светом.
«Да благословит вас…», – прочитала Птица. Внизу виднелось лишь окончание «… ель» и глубокие выбоины, делавшие колонну щербатой и кривой.
– Старинная и утраченная технология, – обернулся к ним Саен, – даже в Суэме уже не умеют делать такие вещи. Буквы накапливали свет и светились в сумраке. А представьте, как они горели, когда свет был повсюду, и не факельный, а электрический, или, как вы называете его – негаснущий.
Еж удивленно уставился на колонны, открыл рот и схватился пальцами за нижнюю губу.
– Какие огромные… – только и прошептал он.
Птица тоже задрала голову, пытаясь рассмотреть очередной гигантский столб, и попробовала прочесть то, что на нем было написано. «Да управит Он путь для вер…». Последнее слово и тут стерлось, или отблесков факела оказывалось недостаточно для удивительных букв.
– Да управит Он путь для верных. Вот что тут было написано, – пояснил Саен.
– Кто такие верные? – тут же спросил неугомонный Еж.
– После узнаете. У вас еще будет для этого время, достаточно времени, – в голосе хозяина послышалась добрая улыбка.

#28. Птица

Статуэтки Набары выполняли из дерева и покрывали их золотом. Матерью живущих, богиней любви и плодородия, источником страсти называли Набару в Линне. Птица не раз видела статуэтки, которые в четвертый день каждого месяца носили по городу одетые в прозрачные шелковые туники жрицы, держа на плечах шесты от легких деревянных переносок. Во время таких шествий каждый мог кинуть денежное приношение Набаре прямо в золотую мисочку у ног богини.
Золотая фигурка представала перед жителями нагой и всегда с четырьмя руками: две были протянуты вперед и украшены миниатюрными золотыми браслетами, а еще две – поднимались вверх с ворохом пшеничных колосьев, клонящихся вниз от тяжести зерен. В Линне считали, что Набара давала жизнь, потому мужчины всегда приносили с собой зерна пшеницы, подсолнечника или риса – священные знаки богини. И золото – Мать живущих очень любила золото, и в ее храме главными цветами были золотой и алый. Алые прозрачные ткани на жрицах, на самой статуэтке и даже витражи на окнах сияли красным и желтым.
Но сейчас Птице Набара явилась совсем другой: нагой, абсолютно синей, с черными губами и огромными черными глазами. Двигаясь стремительно и бесшумно, синетелая богиня приблизилась, и от нее потянуло мертвенным холодом. Запахло гнилой рыбой и солью, и толстые, налитые черной кровью губы Матери живущих едва слышно прошептали:
– Ты моя жрица, Нок. Ты моя жрица…
Синие груди Набары воинственно поднимались и опускались, круглый живот оказался совсем рядом, и Птице представлялось, что он мерзкий и холодный. Ни ответить, ни двинуться девушка не могла. Зловонное дыхание богини сковывало и забирало ясность мысли. Все затягивалось синим туманом, и только совсем близко черные губы шептали:
– Впусти меня, Нок, впусти меня. Я пришла за тобой, впусти же меня… произнеси свое заклинание…
Птица увидела, как тянутся к ней руки, покрытые зеленоватой слизью, как шевелятся толстые пальцы с позеленевшими кольцами. Пальцы, покрытые сухой морской травой. Набара вдруг выбросила вперед одну из четырех своих ладоней, разжала кулак, и перед лицом Птицы зашевелились толстые голубые черви.
– Впусти меня или я наполню твое чрево червями… – прошептала богиня и поднесла ладонь к самому лицу девушки.
Черви воняли гнилью и шевелились, шевелились, шевелились. Прямо перед губами Птицы. И она не могла ничего сделать. Не могла двинуться, мотнуть головой. Даже сжать губы у нее не получалось…
Беспомощность накрыла ее, точно тяжелая волна прибоя, и сил выплыть не было. Что же делать? Читать заклинание? Знакомые слова тут же возникли в голове. Надо только произнести их и представить стену между собой и богиней Набары. Но ведь Птица сама хотела быть жрицей богини любви! Она мечтала об этом, стремилась к этому и ожидала этого столько лет! Неужели сейчас она отступит?
Может, надо впустить Набару?
– Ну же… впусти меня, иначе внутри тебя поселятся черви…
Позвать на помощь… Надо позвать на помощь Ога, или Саена – не важно, как правильно его называть. Хозяин знает, что делать, он сказал, что будет защищать!
– Саен! – то ли подумала, то ли закричала Птица. Вновь и вновь она повторяла это имя, пока резкий крик не вырвался из ее рта, не зазвенел, заставив отпрянуть Набару. Синетелая богиня разлетелась на мелкие осколки, как будто глиняная статуэтка, которую по недосмотру уронили на пол. Девушка почувствовала, что ее трясут, поднимают, и с явным облегчением открыла глаза.
Над ней стоял хозяин, приподнимал ее за плечи и ласково приговаривал:
– Все в порядке, Птица, все в порядке. Она ушла. Набара не придет больше, просто проснись. Слышишь меня, девочка? Кивни головой, если слышишь.
– Слышу… слышу… – одними губами проговорила девушка.
– Вот и славно. Попробуй подняться, чтобы сон окончательно развеялся. Приснилось тебе все, Птица, сюда Набара не приходила и не решилась бы прийти. Она являлась только тебе и во сне, а это не так страшно.
– Она была синяя… – пробормотала девушка, усаживаясь и поднимая глаза на Саена.
Хозяин смотрел немного грустно, и зрачки его казались совсем темными. Он опять пользовался своей силой? Или просто злился?
– Все в порядке, Птица. Это места тут такие. Вернее, наверху, над нами. Там, на поверхности, находятся Курганы Ламуца. Слышала о таких?
Как не слышать? Эту жуткую легенду рассказывают по вечерам матери Линна своим детям. И мама Мабуса тоже рассказывала ее Ежу и Птице, когда те были поменьше.
Саен подкинул в огонь дров, и когда ленивое пламя вцепилось в кору полешек, повернулся к девушке. Сел рядом, заботливо подоткнул одеяло на Травке. После заговорил, медленно, немного лениво:
– По преданиям, раньше, несколько сот лет назад, на месте этих курганов стоял храм Набары. И возлюбленную Ламуца ее родители продали в этот храм. Так же, как и тебя. Это чудовищно, когда родители продают собственных детей, но беда в том, что не все могут прокормить столько, сколько их рождается. Для хозяйства вполне достаточно троих: двоих сыновей, чтобы помогали с охотой и на поле, и одной дочери, чтобы выгодно выдать ее замуж и получить откуп. А излишек детей продают. Так ведь? Жрецам, Ордену Всех Знающих… Кто купит, тому и продадут. Вот и любимую Ламуца продали, едва ей сравнялось четырнадцать. А он был сильный воин, и братьев родных у него было четверо, и двоюродных – три раза по четверо. Потому Ламуц решил вернуть свою девушку и напал на храм Набары и на город, в котором он стоял. Но связанные священным обетом жрицы подожгли храм и сгорели в нем, принеся себя в жертву любимой богине. Вместе с ними пожар уничтожил и половину города.
Когда Ламуц добрался до этих мест вместе со своими жестокими братьями, полный гнева и жажды крови, от города и храма осталось лишь пепелище и несколько хижин на окраине. Ламуц сжег оставшееся и поклялся уничтожить все храмы. А уцелевшие жители прокляли его именем Набары и предрекли ему скорую гибель, потому что, по их словам, никто, осмелившийся восстать против богов, не остается в живых. И Ламуцу погиб этой же ночью – он и все его братья – от кровожадных надхегов, вышедших из подземелий. Так гласит легенда. Ламуца и всех его братьев похоронили в этих местах, насыпав Курганы и назвав их Местью Набары. Потому и приснился тебе плохой сон, что наверху неспокойное место. Мало кто отважится оставаться там на ночь.
Птица слушала знакомую историю и чувствовала, как в ее жилах стынет кровь. Девушку стало колотить, точно от лихорадки, и она тщетно пыталась укрыть ноги одеялом, чтобы хоть как-то согреться. Набара не отпустит ее просто так, она очень мстительная. Никто не может восстать против Матери живущих – это знали все. Недаром в Линне убивали всякого, кто осмелился хотя бы словом оскорбить служительницу богини. А тут Птица, предназначенная в жрицы и до сих пор носившая на плечах цветочки девственности и посвящения, покинула город и уходит все дальше от своего призвания и храма. Не отпустит ее просто так Набара, ни за что не отпустит. Страшный гнев ее обрушится на голову девушки, да и на голову Саена тоже.
Хозяин вдруг обнял Птицу за плечи, притянул к себе и ласково произнес:
– Ты дрожишь. Замерзла или боишься? Не бойся, с твоей Набарой я смогу справиться. И не с таким сталкивался. Успокойся и постарайся заснуть.
Он прижал спину Птицы к своей груди, положил на ее ладони свои крепкие, сильные руки и велел, придав строгость голосу:
– Спи давай. Ничто тебе больше не приснится. Набаре вашей синей и вонючей не тягаться со мной – сил не хватит.
Он укрыл девушку одеялом, и от его дыхания было немного щекотно шее. От Саена исходила сила, Птица чувствовала ее очень хорошо. Теплая, ясная, светлая. Как волны моря в жаркий полдень, когда на горизонте ни облачка, и ветер замер, и воздух неподвижен. Объятия Саена были простыми, без мужских притязаний. Он прикасался к ней так же легко, как, например, к Травке или Ежу. Он поддерживал и жалел ее, и его жалость Птица тоже очень хорошо чувствовала.
Это казалось странным, но она все лучше и лучше понимала своего хозяина, словно настраивалась на его тон, на то звучание, что издавала его сила. К хозяину ее влекло с каждым днем все больше и больше. Только не стоит думать сейчас об этом, иначе он поймет, засмеется или… Или что? Овладеет ею, как должен был поступить еще в ночь покупки?
– Птица, не смеши меня… – едва слышно проговорил над ухом Саен. – Какие вы наивные в этом своем Линне. Наивные и глупые. Спи уже, завтра нам предстоит долгий день. Согрелась хоть чуть-чуть?
Девушка едва заметно кивнула в ответ и порадовалась, что под землей темно и не видно, как она покраснела и нахмурилась. Все-таки прочитал ее мысли хозяин. Какой же он…
Приглушенным шепотом полилась едва слышная молитва, Саен говорил тихо, скорее сам для себя. Просьбы высшим существам, духам или… Птица уловила в конце молитвы слово «Создатель» и почувствовала, как подскочило к самому горлу сердце. Все-таки Саен молится Создателю, и значит наверняка живет рядом с Орденом Всех Знающих. Знающие тоже молились Создателю…
– Кто ты? – едва слышно выдохнула Птица.
– Я – Знающий, – последовал тихий ответ.
– Знающих уже нет. От них остались только статуи в храмах Ордена.
– Я – последний Знающий.
– Тебе молятся Железные рыцари? – вопрос повис в тишине, и только трещал веселый костерок, непонятно чему радуясь.
– Да. Молятся. Ложись и спи. После все узнаешь. – Саен отвернулся и отодвинулся.
Птица легла, подложила ладони под щеку. Хозяин накрыл ее одеялом, устроился рядом. С другого его бока посапывала Травка, которую он обнял одной рукой и прижал к себе, стараясь согреть. Жалеет ее, Травку эту, бережет и заботится. Неужели ему не надоедает с ней возиться?
– Знаешь что? – Саен вдруг повернулся и тихо продолжил: – Между тобой и Травкой странная связь, я ее чувствую очень хорошо, когда вы лежите вот так рядом. От Травки к тебе постоянно перетекает энергия. Ты будто забираешь у нее силы. Не могу понять только, зачем. Какой толк от такой связи? Ты не чувствуешь этого, Птица?
Она мотнула головой и на всякий случай сказала:
– Нет. Ничего не чувствую.
– А должна бы, ты ведь умеешь чувствовать. Ладно, спи. Еж вон храпит рядом так, что воздух дрожит. Поверни его на бок, иначе уснуть невозможно. Завтра выберемся наружу и к вечеру, может, даже доберемся до Каньона. Скоро будем дома и сможем отдохнуть.
Сна у Птицы не было еще долго. И не было сил унять дрожь и тревожные мысли. Саен – Знающий? Их хозяин и есть Знающий? Ерунда какая-то. Она никогда бы не поверила в это, если бы своими глазами не видела умирающего надхега, пляшущий на воде плот и падающие в костер сами по себе дрова. Похоже, хозяин говорил правду. Он, видимо, действительно Знающий. Духи, в какую историю ее и Ежа угораздило влипнуть? За что такая напасть?

#29. Нас Аум-Трог

– Перед тем, как вы отправитесь в свои земли, Верхние маги, я хочу показать вам наш город и рассказать про местные обычаи. Так принято в нашем королевстве, и я не хочу оказаться негостеприимным. Вам стоит взглянуть на храм, на Белую башню, которую я хочу возвести для того, чтобы истинная вера восторжествовала. Когда закончите подкреплять тело, наступит время подумать о душе. Души наши нуждаются в особом питании, так говорил еще великий Знающий Моуг-Дган, которого в здешних землях чтят и которому не устают возносить молитвы. – Игмаген говорил медленно и добродушно, точно радушный хозяин.
Его маленькие глазки светились покоем и радостью, будто утро принесло ему неслыханную удачу, о которой знает только он и делиться ни с кем не желает. И эта удача будто согревала его изнутри, потому он с победным восторгом хвалит Знающих, предлагает мед, творожные лепешки и молодого запеченного барашка гостям, а теперь приглашает посмотреть храм и башню.
Насу его приглашение на руку – он еще не озвучил Праведному Отцу свое решение помочь с розысками необычных девочек. И прогулка по городу поможет привести мысли в порядок, еще раз все взвесить перед тем, как взять на себя непростые обязательства. К тому же, Илая велела попасть на площадь Праведников, и тогда все станет понятно. Возможно, и это удастся сделать, ведь наверняка площадь настолько известна в городе, что найти ее будет не сложно. Потому Нас легко принял приглашение Игмагена и призвал на его дом благословения Тех-Кому-Они-Служат, а также удачу и мир.
– Вот и славно, могущественные маги. Как только закончим с нашей утренней трапезой, тут же отправимся. Вы не думайте, что придется далеко ехать под дождем – на улице снова льет, точно прорвало небесные окна. Храм Знающих рядом с моим домом, совсем близко, и к нему ведет крытый ход, удобный и просторный. Никто не будет путаться под ногами, не будет зловонной праздной толпы, слишком ленивой, чтобы делать свое дело. Поднимемся на колокольню – туда, откуда я возвещаю жителям моего Удела свою волю.
Нас все больше молчал, слушая, как Игмаген заливается соловьем, потягивая вино и рассказывая, как ему удается заставлять рабов трудиться даже ночью и под дождем, и как вышло, что его Башня будет построена по суэмскому образцу.
– Переманить архитекторов из Суэмы невозможно, они считают нас всех идолопоклонниками, хотя я последние несколько лет служу только Создателю, – как ни в чем не бывало вещал он, и Нас смотрел на него совершенно серьезно, без тени улыбки.
Игмаген для всех оставался Праведным Отцом, и только Нас знал, что маг всегда остается магом.
– Но везение и благословение Знающих меня не оставило, и однажды в наше королевство попал караван, который вез пленного жителя Суэмы. Он не был суэмцем по рождению, он такой же выходец из других миров, как все мы. Но зато он сумел показать моим главным надсмотрщикам и распорядителям строительства, как устроены башни в Суэме. И вот сегодня вы все сможете увидеть огромное чудо Нижнего королевства – Белую башню. Она находится рядом с площадью Праведников – выдающимся местом Тханура, – торжественно закончил свою речь Праведный Отец.
Как только с затянувшейся трапезой было покончено – а Насу уже стало казаться, что в Тхануре еде уделяют слишком много времени, – Игмаген пригласил весь отряд следовать за ним. Вместо погибшего ночью Гимона-Наста Праведного Отца теперь сопровождал другой рыцарь, в такой же железной сетке и длинном грязном плаще. У него была бритая голова – как понял Нас, все рыцари, занимающие в Ордене определенное положение, брили свои головы, – и он выглядел угрюмо и сурово.
Игмаген шел рядом с Насом, пыхтя и изредка поясняя, что он планирует построить еще и как лучше всего изменить Тханур.
– Я понял, Верховный маг, зачем суэмцы делают много уровней в своих башнях. Это экономит им место в городе. Тханур огорожен мощной стеной, которая защищает его, и ломать ее для того, чтобы расширить город, сейчас опасно. Мы тогда станем уязвимы. Для города-крепости очень важны стены, вода и запасы провизии. А когда у тебя есть башни в несколько этажей, то всегда можно и запас продуктов сделать, и спрятать жителей. И даже если город расширится, то стены для этого ломать не придется.
Игмаген повел рукой, показывая поворот, выводящий на крытую галерею, и, быстро сменив тему, сказал:
– Вот сюда поворачиваем. Сейчас мы и выйдем на площадь Праведников, откуда очень хорошо будет видно Белую башню.
Галерея поднималась над землей на один этаж, и к ней вела узкая лесенка с резными перилами и деревянными ступенями. Сам ход, построенный из крепких толстых бревен, имел треугольную крышу, и с него отлично было видно и двор, и конюшни, и даже подъездную дорогу далеко за забором. Сейчас Нас мог слышать, как стучат многочисленные молотки на стенах Белой башни.
Дождь окутывал дома пеленой, тучи ползли вниз, и городские крыши угрюмо темнели сквозь водяную завесу. Земля превратилась в грязное месиво, мокрые бревна домов чуть поблескивали, и время от времени печально гудел колокол. К чему звонить в колокола рано утром, Нас не мог понять.
Храм Всех Знающих, построенный из толстых бревен, имел снаружи несколько крутых лестниц, резные и немного грубые перила которых на каждом пролете венчались знаком колеса с разбегающимися спицами.
Галерея привела отряд прямо на второй уровень храма, где и находилась просторная площадка, окруженная перилами. Выше были только узкие башенки с колоколами. И Нас наконец понял, почему Илая говорила о площади Праведников.
Ряды виселиц окружали открывшуюся площадь по периметру. Мертвецы на них отрешенно пялились в грязь под ногами толпы. Воняло гниющей плотью, мусором и прелым тряпьем. В центре площади возвышалась деревянная площадка, доски которой подозрительно темнели под струями дождя. Иссеченный круглый пень у самого края красноречиво намекал на то, какой смертью умирало большинство несчастных, ступавших на этот помост.
Многочисленные зрители гудели, занимая места за виселицами. Толкались мужчины, любопытно стреляли глазами из-под платков девочки-подростки. Но все вели себя очень тихо, даже неугомонные мальчишки прятались за спинами взрослых, не кричали и не дрались. Скорбная и тяжелая тишина висела над площадью Праведников.
Игмаген приблизился к перилам, поднял руки, оглядел толпу. Ряды солдат в железных рубашках, что размещались под стенами храма, чуть сдвинулись. Несколько воинов кинулись оттеснять мужчин, осмелившихся протолкнуться вперед.
Один из колоколов над головой, видимо самый большой, все еще гудел, разливая в пелене дождя унылый тягучий гул. Голос Праведного Отца перекрыл его, неожиданно удивляя своей мощью и властностью.
– Утро правит, народ Тханура. Мы собрались тут, чтобы почтить Знающих и очистить свои сердца от греха и зла. Нам всем нужно очищение, и пусть колокол на храме возвещает наше желание Знающим. Всегда помните правила, которые оставил нам могучий Моуг-Дган – последний Знающий Создателя. Я повторю основные и главные правила, чтобы вы могли еще раз подумать о них.
Игмаген поцеловал висящий на шее знак колеса, поклонился, поднимая руки над головой, покачался немного на носках и вновь заговорил, уже более низким голосом:
– Мы воздаем славу только Знающим, только им повинуемся и только их слушаем.
Народ медленно, нестройно и невнятно загудел, повторяя за Праведным Отцом первый закон.
– Мы соблюдаем все правила, которые дает нам Орден Всех Знающих, мы повинуемся молча, не смея возражать и навлекать на себя гнев Знающих.
Снова послышался нестройный гул толпы, почти заглушающий звук колокола. Нас почувствовал странное желание присоединиться к толпе и повторить правило вместе со всеми. Слова уже запечатлелись у него в голове, и почему-то стало казаться, что вместе с ними приходит покой и отрешение. Лишние тревоги, сомнения – все исчезает, растворяется в человеческом шуме.
Нас передернул плечами и мотнул головой. Игмаген действительно имел власть над этими людьми.
– Мы всегда платим за нарушения воли Знающих, а они всегда выражают волю Создателя.
Последнее правило… Все верно – Нас понимал это отлично. Повинуйся, молчи, плати. Звучит по-другому, но это все те же законы, на которых держится власть магов.
Игмаген опустил руки, и на площади Праведников воцарилась тишина.
– Никаких идолопоклонников мы не потерпим на землях нашего королевства, – громко возвестил Праведный Отец, и Нас кинул на него удивленный взгляд. К чему он клонит? Вряд ли Игмаген осмелится напасть на Наса и его отряд, Невидимые сейчас совсем рядом, они вступятся, и Праведный Отец будет посрамлен. – Никаких нарушений законов Создателя и Знающих мы не потерпим на своих землях. Неурожай, холод и голод – вот наказания Создателя, которые падут на народ, если мы забудем волю Знающих. Берегитесь непослушания, дети мои!
Народ согласно закивал, но тишина над площадью нарушалась лишь гудением колокола. Все молчали, покорно подставляя головы под моросящий дождь. Сколько людей тут собралось? Многочисленная толпа простиралась далеко за каменные стены строящейся башни, тянулась куда-то по улочкам, и конца ей не было видно. Когда, интересно, Игмаген успел собрать весь город на площади Праведников? Или это так принято – собираться здесь по утрам?
– Сегодня мы вынесем осуждение для моей старшей дочери, и пусть все в городе знают, что закон одинаков для всех и нет никакого исключения!
Нас подался вперед. Ярость мгновенно вспыхнула в нем, точно огонь, вызванный магическим порошком. Вот для чего позвал его сюда Игмаген, драная толстая лисица! Возможно, Праведный Отец заметил взгляды Илаи на мага во время вчерашней трапезы, ответные улыбки увидел, и теперь затеял какую-то игру?
– Моя дочь вчера нарушила повеления Знающих не соблазнять мужчин, она явилась к моему гостю без покрывала и целовала его в губы. Илая думала, что этот ее грех, это преступление, бросающее тень на мой дом, останется неизвестным. Но для Знающих нет ничего тайного, потому бойтесь преступать законы и согрешать, жители Тханура! Моя дочь будет выпорота публично, перед всеми. Пятьдесят ударов плетью для нее, чтобы было заплачено кровью за содеянное зло. И волосы ее будут подстрижены, чтобы гордость девичья была унижена, и красота, служащая соблазном, испорчена. Создатель не для того сотворил женщину, чтобы она соблазняла честных мужчин и совращала их, направляя на путь греха.
Толпа ответила едва слышным вздохом, после снова воцарилась тишина. Нас чувствовал, что еще совсем немного и его ярость вырвется наружу. Тогда войны не избежать. Если маг сейчас вмешается в дела соседнего королевства, потом вряд ли можно будет остановить войну. А это новые убытки и новые смерти для кланов. За себя Нас не боялся, он знал, что Невидимые не подведут, он выберется из Тха-нура, но какой ценой? Терять своих людей, а заодно и мир между королевствами, ему не хотелось.
Суэмцы говорили, что Создатель добр и милосерден. Где же тут милосердие? Или людям милосердными быть необязательно? Толпа на площади жаждет крови. Оживились мужчины, закивали женщины, запрыгали в нетерпении дети. Для них это будет развлечением. Ведь интересных событий так мало, а работы так много. Все хотят увидеть что-то необычное, то, что развеет скуку и страх хоть на какое-то время. Сегодня не они платят за свои грехи, сегодня не на них пала кара Знающих.
Нас почувствовал, как внутри загорается отвращение. Проклятые люди, проклятый город, проклятый Орден!
– Есть одна возможность – заплатить цену за того, кто согрешил. Выкупить золотом. Если у кого есть золото, вы можете назвать свою цену и внести ее в храм Всех Знающих. Тогда Илая будет отпущена! – снова прогремел бас Игмагена.
Нас дернулся. Конечно, он может заплатить, если только золото идолопоклонника будет принято в качестве оплаты. Золото ведь никому не поклоняется и всегда остается просто золотом.
Показалась девушка, которую вели два рыцаря. Распущенные волосы, грубое платье до пят, поникшая голова. В этой тоненькой сжавшейся фигурке с трудом угадывалась смелая зеленоглазая Илая, губы которой были такими мягкими и сладкими. У Наса защемило сердце, едва он вспомнил ночные поцелуи.
– Я заплачу за Илаю, – громко сказал он.
Игмаген обернулся, повел рукой, приглашая Наса подойти поближе, поднял брови и негромко попросил:
– Повтори, и громче.
– Я плачу́ за Илаю. Столько, сколько потребуется.
Игмаген широко улыбнулся, повернулся к народу, и колокол на башне наконец замолчал.
– Мой гость, Верховный маг Верхнего королевства, который приехал почтить Знающих и поклониться им, заплатит цену за Илаю.
Палач – рыцарь в железной рубашке и алом плаще – остановился на самом краю помоста. Девушка тоже замерла, не поднимая головы. Вода стекала по ее распущенным волосам, по складкам простого длинного платья.
Игмаген снова принялся говорить о том, что надо подчиняться воле Знающих, иначе всех настигнет голод, холод и проклятия. Нас уже не слушал его, все и так было ясно. Маленькие фрагменты вдруг сложились в четкую картинку, и от того, что замыслы Праведного Отца наконец стали понятны, маг даже слегка улыбнулся.
Конечно, платой за Илаю будет служба. Приведи девочек Моуг-Дган – вот что скажет ему Игмаген. Ты, мол, обещал на площади, перед всем народом, перед духами и миром Невидимых, что заплатишь. А цена именно такая. И это третий закон, его надо соблюдать.
Нас приблизился к Игмагену, положил руку ему на плечо и резко произнес:
– Я приведу тебе потерянных девочек, я принял решение еще ночью. Не обязательно было устраивать этот фарс, Праведный Отец.
Не обращая внимания на промелькнувшее замешательство в глазах Игмагена, Нас повернулся и направился к проходу. Теперь он все видел и все знает. Больше на площади Праведников ему делать нечего.

#30. Нас Аум-Трог

– Илая строптива и своевольна! Ей нужна была карающая рука отца! Всенародная порка усмиряет женщину и обращает ее мысли к вечности, – пыхтел Игмаген, подбрасывая дрова в огонь.
Как и в прошлую ночь, в его комнате не было никого, кроме одного-единственного рыцаря, стоящего у двери с непроницаемым лицом.
– Женщин всегда надо держать в узде, поверь мне, Верхний маг.
Нас молчал, слушая, как трещат поленья в огне, скрипят половицы под ногами Праведного Отца и моросит за окном бесконечный дождь.
– Женщина может нанести много вреда своей болтливостью и глупостью. Так что не жалей Илаю. Жениться на ней все равно не сможешь, ты ведь не признаешь истинную веру. Потому забудь о моей дочери, Верхний маг. Но если ты приведешь мне девочек Моуг-Дган, тогда я отдам тебе ее просто так, в рабыни. И ты сможешь делать с ней все, что захочешь. Сделаешь женой, или наложницей, или рабыней – как пожелает твоя душа.
Нас по-прежнему молчал. Его веселила уверенность Игмагена в том, что Нас заинтересован в его дочери и потому сделает ради нее все что угодно. На самом деле Нас повиновался только Невидимым и за девочками отправлялся по их приказу. Про зеленоглазую красавицу он давно перестал думать. В его клане зеленоглазых девушек достаточно. А если бы вдруг захотелось Насу чего-то необычного, разве не продают рабынь на рынке Нут-Тхобо, что на границе Верхнего королевства, разве не стоят они несколько золотых – самые молодые, стройные и красивые? Если же добавить еще парочку золотых, то можно купить и такую, у которой на плече цветочки девственности, а это означает, что она благословлена жрецами и ее готовили для храма Набары.
Любая женщина Верхнего королевства, которую пожелает Нас, станет его, даже если она раньше принадлежала магу другого клана. Потому что Нас – Верховный маг, и никто не смог выстоять против него. Какой смысл ему желать Илаю? Разве она самая искусная в любви? Разве она доказала свою плодовитость, родив сыновей? Разве она умеет развлечь и развеселить мужчину?
В прошлом году Нас купил рабыню Сахру – искусную танцовщицу, которая умела двигаться так, словно у нее в теле совсем нет костей. Каждый вечер она ублажала его танцами и родила ему близнецов – чудесного мальчика, очень похожего на своего отца, и миловидную девочку. В этом году детям сравнялось по пять лет, они здоровы и веселы. А Сахра по-прежнему танцует перед ним, и роды нисколько не испортили ее гибкое смуглое тело. Но Нас никогда не сделает эту женщину своей женой и никогда не назовет пятилетнего Гоу наследником. Потому что будут еще женщины, и не купленные за золото, а завоеванные в бою. Дочери магов крупных кланов. Это позволит клану Аум-Трогов стать еще могущественнее, а будущих детей Наса наделит еще большей силой.
А что даст ему Илая? Она не умеет танцевать, у нее нет силы, у нее нет способностей, и непонятно, может ли она производить на свет детей. Тогда какой прок магу желать ее? И к тому же родство с Игмагеном не принесет покоя, а сделает его клан слишком зависимым от странных правил Ордена Всех Знающих.
Потому Нас, слушая, как Праведный Отец наставляет его и поучает обращению с женщинами, только слегка усмехался.
Наконец говорливость Игмагена иссякла, и он, налив себе вина, вдруг сказал:
– В Каньон Дождей ты так просто не проникнешь, вашему народу туда ходу нет. Придется тебе изменить внешность. Прежде всего, подстричь бороду, потому что вас, Верхних магов, сразу признают по форме бороды и по бусинам в косах. Придется переодеться. Я могу дать тебе людей, которые знают обычаи Каньона и будут вести себя так, словно постоянно там бывают. Что скажешь? Почему молчишь?
– Я сам разберусь, как мне раздобыть девочек. И твоих людей не возьму с собой, я им не доверяю.
– Но они знают эту местность! – Праведный Отец нахмурился и сверкнул глазами из-под черных бровей.
– Я найду людей, которые знают местность. Ты не можешь мне указывать, как делать работу, Игмаген. Ты по-прежнему не распоряжаешься мной. Раз девочки находятся в Каньоне, значит, они в безопасности. И время у нас есть. Потому я буду действовать не спеша. Девочек надо выкрасть, а это не такое уж и сложное дело. Просто нужно выждать удобный момент.
– Я тебе вот что еще скажу. Я этого не говорил никому, потому что… потому что не стоит ворошить прошлое, которое для всех нас было сложным и страшным. Но последний Знающий, который выкрал девочек, – это…
Игмаген выпрямился, протер лысину ладонью, медленно вздохнул и снова заговорил:
– Так вот, последний Знающий, что живет в Каньоне Дождей, – это и есть первый Моуг-Дган, что остановил нашествие проклятых . Я сам видел его и узнал. Потому берегись его, Верховный маг.
– Ты опять веришь слухам, Игмаген. – Нас презрительно усмехнулся.
– Нет, Аум-Трог! Нет, это не слухи! Я всегда жил в Тхануре, я выиграл битву магов, я сам заключал мирный договор с Моуг-Дганом еще тогда, когда он только образовывал свою Лигу верных. Теперь эта Лига находится в Каньоне Дождей. Они все поклоняются Создателю, но так, как это делают суэмцы. Вернее, вообще не поклоняются. Не строят храмов, не собирают дани, не возносят молитв. Поди разбери, что у них за религия…
Игмаген нервно заерзал и продолжил:
– Моуг-Дгана понять невозможно, так же, как гордых суэмцев. Ты его опасайся, ведь он все чувствует и видит духов Днагао, поверь мне. Против него никто не мог устоять, даже твой отец, Нас Аум-Трог. Потому берегись его. А девочку, которая нам нужна, ты узнаешь по цветочкам девственности у нее на плече. Она ведь должна была стать жрицей Набары. Девчонку тоже надо опасаться. Она пока не знает о своих способностях, но ведь сейчас она не одна. Сейчас с ней первый Моуг-Дган, а уж он точно разберется, в чем тут дело.
– Ты беспокойся за свою часть задачи, – поморщившись, велел ему Нас, – тебе надо найти библиотекаря, который прочтет карты. А он живет, видимо, в Суэме.
– Я разберусь. Со своей задачей я справлюсь. Знать бы еще, как справиться со стронгами…
– Разве девочка Моуг-Дган не сможет этого сделать?
– Как знать… как знать…
Игмаген снова принялся наливать вино в серебряный сосуд, и печать тревоги и беспокойства увеличила складки на его лбу.
– Остается только надеяться на помощь духов в этом деле, – закончил Праведный Отец.
– Так к кому ты обращаешься в молитвах, Игмаген? К Знающим, Создателю или духам Днагао?
– Я всем молюсь. Не хочу никого обидеть. Богам надо служить, Верховный маг, иначе кто-нибудь из них прогневается и поразит непокорного наказанием.
– Вот в этом вся ваша беда. Вы не можете определиться, кому служить. А боги ревнивы, Игмаген. Боги очень ревнивы, они не терпят конкурентов. Надо определиться, кому ты служишь, и быть верным своим богам. Вот главный секрет успеха.

#31. Нас Аум-Трог

Пророки были в каждом клане Верхних магов. Их пророчества редко сбывались, но к ним все равно прислушивались. Считалось, что плохое будущее можно изменить, и потому лучше о нем знать заранее. Да и временами встречались действительно способные люди, которые предчувствовали беду и могли предупредить о ней.
Так старый Нагур однажды, в год, когда родился Нас, сказал Нисаму Аум-Трогу, что его жена не проживет долго и дней ее жизни осталось совсем немного. Предсказание сбылось, и домашние рабы с той поры шептались о способностях наставника. Нагур считался старейшим членом клана, и хотя до сих пор оставался рабом, отец ему всегда доверял. Потому и Нас, когда отлучался из дома, оставлял его за старшего.
Конечно, после Верховного мага по старшинству шли два следующих сына отца, которым уже сравнялось по восемнадцать лет, и они отлично умели управляться с мечами, да и Невидимые служили им исправно. Но парни были слишком горячими и необузданными. Молодая кровь так и бурлила в их жилах, требуя свободы, битв и нежных женщин.
Насу уже приходилось улаживать щепетильные дела с главами соседних кланов, с почтенными отцами семейств, в чьих деревнях безобразничали братья. И это раздражало его. Временами он хотел взять в руки розги и выдрать братьев, как делал это всего пару лет назад. Ладно, пусть мальчишки развлекаются с девушками, это хорошо, и ничего предосудительного тут не увидит ни один почтенный отец кланов. Девушки для того и созданы, чтобы отдавать свою любовь сильным и храбрым мужчинам. Но к чему жечь деревни, из которых они брали девушек? К чему вытаптывать посевы, гонять деревенских стариков по дорогам, подхлестывая их бичами?
В клане Аум-Трогов было слишком много горячих, сильных и молодых воинов, и братья, собрав отряд, наводили ужас на окрестности. Их прозвали Алыми суховеями, потому что после того, как братья развлекутся, не оставалось ничего, только выжженная пустыня.
Из-за этого старшим в клане Нас оставил учителя и наставника мальчиков, раба Нагура, и велел всем остальным братьям его непременно слушаться. Конечно, без оргий и набегов в этот раз, наверняка, не обошлось, но был кто-то, кто сдерживал братьев. Да хотя бы не разрешал брать всех лошадей из загонов, чтобы проскакать табуном по полям – Нас оставил такое распоряжение.
Помимо ранней смерти матери Наса, Нагур однажды предсказал, что Нас принесет великую беду в клан и это изменит жизнь всех. Пророчество странное, но прислушиваться к нему маг не стал. Бывает, что прорицания сбываются, но крайне редко. И если однажды Нагур оказался прав, это не значит, что так будет каждый раз.
Непонятно, почему Насу вспомнилось вдруг старое семейное пророчество. Возможно потому, что захудалые деревеньки Нижнего королевства выглядели совсем уж убого и страшно. А может потому, что возвращаясь в свое королевство, маг как никогда сильно чувствовал сложность порученного ему дела.
Нелегко будет забрать из Каньона Дождей девочек Моуг-Дган. Проникнуть туда непросто, а уж тайком вывести кого-то оттуда – и вовсе дело неслыханное. Только один мост проходит через перевал, и только по этому мосту можно попасть в Каньон. Провести кого-то насильно мимо стражников на мосту просто-напросто невозможно. Тут надо придумать что-то другое.
И Невидимые помочь ему не смогут – им тоже нет хода в Каньон Дождей. Даже если Нас их пригласит, они все равно не смогут туда попасть. Это не их территории, а Невидимые очень тщательно соблюдают свои собственные законы и обитают только там, где их место по праву. А это право, как ни странно, дают Невидимым люди.
– Зачем Праведный Отец ведет эти разговоры про грехи? – нарушил молчание Замгур.
Нас ответил, не поворачиваясь и не отводя взора от далекой кромки леса, тонущей в дымке облаков:
– Чтобы управлять людьми. Люди чувствуют вину, и это дает над ними власть.
– Разве не страх и не сила удерживают власть?
– И страх, и сила, и чувство вины. Игмаген хочет взять слишком много, он желает управлять не только одним своим Уделом. Ему нужны чужие земли. А для этого надо много силы, много страха и много чувства вины для тех, кем он управляет.
– Говорят, что здешним королевством правит король, – заметил Замгур.
– Так говорят, но настоящая власть, судя по всему, у магов. Так было всегда. Только у нас в Верхнем королевстве имеет значение семья, а здесь, видимо, нет.
Нас вдруг замер, удивившись, что такая простая и светлая мысль сразу не пришла ему в голову. Конечно, Игмаген с помощью дочери намеревался выполнить третий закон – хотел заплатить ею. Это понятно и правильно, просто делается все немного по-другому. Праведному Отцу требовалось заручиться поддержкой Верхнего мага, и он готов был послушаться, никому не говорить об этом и отдать дочь. Только вот жертва не была принесена, обряд остановили. И кто будет платить сейчас?
Нас знал ответ. Есть вещи, о которых принято только думать, но не говорить. Молчи, даже если ты обо всем догадался. Теперь обязанность платить цену перешла к Насу. Чтобы удачно совершить дело, надо заплатить за помощь Невидимых. Иначе его ждет поражение, и он потеряет право называться Верховным магом Верхнего королевства. Потеряет то, что его отцу очень дорого досталось.
К ночи отряд Наса достиг Безжизненных Земель. Можно было остановиться на ночлег в пустынных полях, что прилегали к проклятым местам, но Наса тянуло на пепелища. Какая-то странная сила все еще витала в воздухе над уродливыми холмами, где когда-то стояли замки, деревеньки и росла пшеница и рожь. Словно тайна, забравшая здесь жизнь, все еще оставалась на Безжизненных Землях, и Нас чувствовал, что должен непременно узнать ее.
Хотя если перестать себя обманывать и посмотреть правде в глаза, то можно сказать, что он и так знает тайну. Она прописана в законе, заучена с детства, вычерчена кровавой вязью на полу в Закатной башне на его земле. Это тайна, на которой держится все могущество клана.
Воины ночью не роптали и не жаловались. Каждый желал поскорее вернуться домой, к своим женщинам и детям, и потому радость скорого возвращения скрашивала холодный и неуютный вечер. Даже молчаливый Замгур повеселел. Наловил на ужин кроликов, запек мясо в пряных травах и к нему нажарил круглых и мягких лепешек, хрустящих и невероятно ароматных. Только Замгур так ловко умел обращаться с тестом.
Запивая мясо и лепешки водой из здешнего ручья, Нас как всегда молчал, изредка подбрасывая в прогоревшие угли на жаровне тонкие миндальные прутики и произнося простое заклинание, призывающее покой и мир на его отряд.
– Нам предстоит дорога? – осторожно спросил Замгур.
Верный слуга отправится вместе с ним, но сейчас никаких рассказов. Пока Нас не совершит служение в Закатной башне, не принесет жертву, не заплатит – никаких слов. Слова могут сглазить, привлечь враждебных духов.
– Сейчас мы возвращаемся в клан, – сухо ответил Нас.
Замгур понял, что больше ответов не будет, и, собрав грязную посуду, вышел из шатра. Глава клана выбрался следом за ним, прошелся вдоль остатков замковой стены, с которой дожди так и не смогли до конца смыть следы пожара. Снова послышалась ему старая песня сестры, но прежнего призрака нигде не было видно.
Не в высоких лесах, где багровый кизил… 
Нас тряхнул головой, отгоняя наваждение, но грустный мотив по-прежнему звучал в его голове. И даже чудился голос сестры, нежный и мягкий. Почему она является ему именно здесь, на землях, где отец совершил самое сильное в своей жизни колдовство?
И Нас вдруг понял почему. Потому что сестра была платой. Все правильно, отец заплатил жизнью дочери за то, чтобы ему служили сильные и могущественные Невидимые. Ведь сила мага заключена в тех Невидимых, которые ему служат. Отец это хорошо понимал, потому заплатил очень высокую цену.
Нас с силой сжал подвернувшийся под руку осколок камня. Любил ли отец Наргису? Любил, это Аум-Трог знал точно. Он любил ее песни, ее шутки, ее нежный голос, так сильно напоминавший мать. И все равно поднялся в Закатную башню и совершил служение. Заплатил цену за свое могущество.
Глядя на голубоватые ложные огоньки, то и дело вспыхивающие на соседнем холме, Нас подумал, что вряд ли смог бы так поступить. Оторвать от себя то, что дорого и близко, то, что скрашивает жизнь, делает ее приятной и теплой, и принести это в жертву. А после спуститься с Закатной башни и увидеть, как опустел дом, какой одинокой и холодной стала жизнь и как тебе не хватает той, которую ты любил.
Цена слишком высока, слишком. Но благодаря ей Нисам Аум-Трог возвысил свой клан и дал возможность старшему сыну побеждать в клановых битвах. И сейчас Нас понимал, что от того, какую цену он готов заплатить за помощь Невидимых, зависит судьба целого клана. Сумеет ли он удержать власть? Не разочарует ли Невидимых?
Чьей жизнью и любовью он готов заплатить, чтобы сохранить могущество клана? Вспомнилась гибкая и тоненькая Сахра, ее черные кудри, достающие до колен и поблескивающие в свете масляных ламп. Руки у нее – как гибкие змеи, ласковые и мягкие, плечи – как круглые камушки на облизанных ветрами склонах, глаза – как темные ягоды шелковицы, сладкие и тягучие. Глянет Сахра, и жар страсти тут же охватывает душу. Но она рабыня, вряд ли такая жертва будет иметь значение. Зато у рабыни есть дети, свободные дети, потому что их отец – Верховный маг.
Нас с силой швырнул камешек, развернулся и зашагал к шатру. Он не мог принять решения, но уже чувствовал его. Так водилось в их кланах, так было принято. Иногда эти обычаи казались слишком жестокими, и мало кто осмеливался говорить о них. Но так было всегда, на этом держались все башни Верхнего королевства. И не просто сбросить с себя бремя власти и сказать, что не хочу принимать участие в этих обрядах. За Насом стоит клан, который ждет от него верных решений. И если он позволит себе хоть немного страха и сомнения, его тут же одолеют в клановой битве. И тогда – смерть. Глупая и позорная.
Выбора нет ни у кого. Все маги повязаны магическими правилами, все должны платить.
Нас опустился на землю у тлеющего костерка, что догорал рядом с шатром. Достал из кармана плаща еще одну миндальную веточку и положил ее в огонь. Эту веточку он привез из своего сада, что растет вокруг дома и вокруг клановой Закатной башни. Над ней Нас совершил молитвы-обереги, и дерево теперь служит талисманом. Здесь, на проклятых землях, оно напоминает о родной стороне, об ушедших в мир Невидимых предках, о тех, кто еще жив и нуждается в защите и охране.
Снова в глубине души Наса всплыла песня Наргисы, зазвучала знакомой печальной мелодией. Знала ли сестра, что отец принесет ее в жертву Невидимым? Догадывалась ли, что не носить ей под сердцем первенца, не стать женой вождя клана? Успела ли она хоть раз отдать свою любовь мужчине? Наверняка успела, ведь даже перед лицом Невидимых считалось позором, если девушка ни разу не исполняла своих любовных обязанностей. Девственниц ценят только в Свободных Побережьях, где даже покупают их для храма богини любви Набары.
У каждого народа свои правила и свои боги. И пойди разбери, где истинная вера. В Верхнем королевстве об истинности веры не принято было говорить. Любая вера имеет цену, и не важно – истинная она или нет. Важно, что ты готов заплатить за свою веру. Игмаген вот тоже готов был отдать здоровье и честь своей старшей дочери. За что? За то, чтобы Нас и его Невидимые помогли ему в поисках могущественных колдуний? Или там должна остаться только одна колдунья?
Маг это узнает. Ответы и мудрость придут только после обряда, так бывало всегда и так будет. Решение принято. Оно кажется тяжелым и страшным, но это единственный верный путь. Таким путем шел его отец, когда добывал могущество клана. С той поры прошло очень много времени, но сейчас, сидя на выгоревших землях, немых свидетелях могущества отца, Нас увидел прошлое совсем по-другому. Мать заплатила за право клана главенствовать, а Наргиса и мачеха – за возможность привлечь на сторону Аум-Трогов новых, более могущественных Невидимых.
Теперь дети Наса заплатят за возможность обладать Моуг-Дганом. Достойная цена за достойную возможность. Нас совершит обряд, и рука его не дрогнет. Но за хорошую жертву полагается хорошая служба. И тогда уже не Игмаген будет диктовать правила. Нас Аум-Трог будет решать, что делать с колдуньей Моуг-Дган. Земли Суэмы ему не нужны, но Нижнее королевство будет достойной наградой за труды.
Нас улыбнулся догорающему костру, но в его улыбке не было ни капли радости.

#32. Птица

Они выбрались из подземелий только к вечеру следующего дня. Долго поднимались сначала по выложенной шестигранными плитами дороге, после – по осыпающемуся, крутому склону, и стены пещеры сужались и бугрились, переходя в потолок. Проход становился все у́же и временами его перекрывали неглубокие протоки подземных вод или огромные сосульки, толстые и уродливые.
К тому моменту Птица совсем устала от бесконечного мрака и мечтала лишь о том, чтобы снова увидеть солнце. Потому, когда в конце крутого подъема наконец-то блеснул желанный дневной свет, она облегченно вздохнула и пробормотала:
– Хвала духам…
– Не хвалите духов. В этих местах нет духов Дна-гао, и никто их не призывает. Им сюда доступа нет. Потому больше не вспоминайте их, – тут же велел Саен. – Вам понятно, что я сказал? Никаких упоминаний о духах.
Птица торопливо закивала, Еж тут же согласился:
– Мне понятно. Хорошо.
Они выехали на поросший травой склон, и неожиданно с какой-то яростной и злой силой налетел прохладный ветер, рванув за волосы и затрепав гриву и хвосты лошадей. Девушка поежилась, огляделась. Горы, кругом высокие горы, поднимавшиеся до самого неба и упирающиеся в облака. Вниз уходит узкая крутая тропка, сереют огромные валуны и изумрудной зеленью колышется высокая трава. Пахнет чабрецом, полынью и можжевельником.
Солнце уже совсем спряталось за вершины, и только его розовые лучи окрашивали облака и склоны напротив. Перед путниками поднималась невысокая горная гряда, и, спустившись с одной вершины, им, видимо, придется подниматься на другую.
– Мы дома, – сказал Саен, и столько радости и какого-то тихого удовлетворения было в его голосе, что Птица с интересом посмотрела на него.
– Мы в безопасности, можно вздохнуть спокойно, – пояснил хозяин. – Сейчас преодолеем перевал по мосту и заночуем в гостинице. Заодно купим вам плащи. Тут у нас другой климат, – увидев удивление на лицах Птицы и Ежа от последнего, мало знакомого слова, он добавил: – Другая погода у нас. В Линне было тепло, потому что рядом с побережьем проходит теплое течение, которое задает погоду. А здесь у нас начинается осень, и вечерами бывает прохладно. Но в каньоне случается сезон дождей, за что это место так и прозвали – Каньон Дождей. Река Розовых Лучей – Ануса-Им – тогда переполняется, становится шумной и бурной. Впрочем, вы сами все увидите.
Спускались вниз они медленно и осторожно. Лишь собаки весело бежали впереди, виляли хвостами и то и дело оборачивались на хозяина. Видимо, чувствовали родную землю и радовались этому по-своему. У подножия холма деревьев стало гораздо больше: высоких дубов, раскидистых вязов и лохматых сосен с разветвляющимися стволами. Тропинка исчезла, но Саен знал дорогу, потому подгонял лошадь, торопился.
Они спустились в узкую лощину, повернули немного на север – то, что это север, Еж прекрасно знал, он умел разбираться не только в картах. И вот совсем скоро перед ними показался длинный мост, проходящий через каменистый и глубокий перевал. Широкий, ровненький, удобный. Вымощенный прямоугольными каменными плитами. По краям моста поднимались каменные перила и квадратные каменные столбики, на которых разливали яркий свет фонари на кованых гнутых ножках. Искусная и тонкая работа.
Птица уставилась на эти штуковины и не могла отвести от них глаз – их свет, беловатый, ясный, спокойный, простирался далеко вперед. Солнце село, и камни, бордюр и плитка моста выглядели в этих местах так странно и необыкновенно при ярком сиянии фонарей, что казались нереальными, сказочными и даже немного пугающими. Видно было все, даже склоны поднимающихся по обе стороны от моста гор. У самого въезда белели длинные домики с высокими башнями, окна которых тоже сияли не хуже фонарей.
– Да хранит вас Создатель. Вечер правит, Саен, – поклонились несколько воинов, что охраняли въезд на мост.
Хозяина тут знали, видимо, хорошо. Он ответил им приветственными словами, и копыта лошадок зацокали по плитам весело и звонко. Цок-цок-цок – стучали копыта. Шух-ух – пел ветер. Ярко и мирно светило множество фонарей. На бордюрах, белых, мраморных, с кромками узора, то и дело попадались надписи, сделанные немного странными буквами. Птица понимала их значение, но знаки, украшенные вязью, были чуть-чуть другими. В Линне эти же буквы писались иначе, более просто. Более короткие линии, гораздо меньше точек и дополнительных штрихов.
– Каньон Дождей, везде написано Каньон Дождей. И еще один раз попадалось слово Суэма, – вслух проговорил Еж.
Саен тут же обернулся, придержал лошадь и пояснил:
– Каньон Дождей официально относится к Суэме, но это ее границы. Приграничное поселение. На юге лежат Одинокие королевства – Верхнее и Нижнее. На севере земли баймов Меисхуттур. А на востоке Суэма.
– А на западе? Пустыня?
– Да, пустыня, Свободные Побережья и заброшенные города зуммийцев. Все правильно. Вашему люду из Свободных Побережий хода в Каньон Дождей нет, только торговцам, у которых есть умда – специальная бляха-разрешение. Умду выдают только старейшины Каньона.
– У тебя тоже есть умда? – спросил Еж.
Саен слегка качнул головой, после пояснил:
– Я тоже являюсь старейшиной. Я – главный старейшина. Вообще-то, без меня ничего не решается в Каньоне.
Старейшина! Их купил старейшина Каньона Дождей! Вот теперь многое становится понятно. Конечно, старейшине вполне пристало иметь дома красивую рабыню, а где найти самых красивых девушек? Только в храме Набары, безусловно.
Саен глянул на Птицу, вздохнул, покачал головой. Потом вдруг всмотрелся в ее лицо, и глаза его потемнели. Что-то произошло, но девушка не поняла, что именно, пока на складки помятой туники не упали остатки серебряной сережки из ее носа. Несколько кусочков. Сидящий перед ней Еж вскрикнул, дотронулся до своей ноздри, из которой точно так же выпало серебряное колечко раба, и спросил:
– Что это такое?
– В Каньоне нет рабства. Отныне вы совершенно свободные люди и можете ехать на все четыре стороны. Вы не рабы. Но я бы не советовал вам возвращаться обратно в Линн, вряд ли вы найдете дорогу. Поезжайте со мной, у меня есть для вас предложение, как для совершенно свободных людей. Взвесь все, Птица, обдумай и после решай. Но что бы ты не решила, ты свободна. И ты, и Еж, и Травка. Парнишка и девочка еще слишком малы, им я предоставлю свой кров и покровительство. А ты должна принять решения добровольно. Воспользуешься моим гостеприимством, остановишься у меня дома?
Птица смотрела на Саена и не могла до конца понять то, что происходило. Опять только что выстроенное представление о действительности разлетелось на мелкие куски. Она, значит, не рабыня? И должна сама решать? Что решать?
– Ладно, поехали, – вдруг сказал Саен, и голос его стал твердым и немного злым, – я устал и хочу отдохнуть. Думаю, что и вы тоже.
Медленно и неуверенно Птица подняла руку и дотронулась до носа, до того места, где минуту назад висело небольшое серебряное колечко. Теперь осталась только крошечная дырочка в ноздре – знак пожизненного рабства. Ни один раб в Линне не может стать свободным, таковы правила. Раз однажды потерял собственную волю, значит, это навсегда. Значит, так и останешься до самой смерти чужой собственностью, и воля хозяина будет определять твои поступки, желания и даже мысли.
А теперь что? Теперь, выходит, Саен им не хозяин? А кто тогда? Что теперь делать в этих чужих землях, совсем одним, без помощи, без хозяев, без крыши над головой? Куда деваться? Саен пригласил ее погостить к себе?
Птица так растерялась, что перестала следить за лошадью. Прохладный, резкий ветер заставлял ежиться, и она вдруг подумала, что замерзает. Что фонари вокруг горят слишком ярко, а поросшие колючим кустарником склоны гор слишком близко нависают над мостом. Что небо слишком черное и слишком неприветливое.
Привычный мир рушился, но Еж, видимо, этого не понимал. Он все так же весело посвистывал и все так же восхищенно вертел головой. Его изумлял ровный фонарный свет, и ему не терпелось взглянуть на Каньон Дождей. Об этих местах Птица слышала совсем мало, только то, что это слишком далеко и добираться туда надо не один день.
Лошадка, на которой они с Ежом ехали, все так же цокала копытами, и так же бежали рядом хозяйские псы. Ничего не изменилось, кроме одного – Птица и Еж теперь не рабы, и в ноздре вместо серебряного колечка, говорящего о том, что они особенно ценная хозяйская собственность, только дырочка. Девушка не могла принять никаких решений, не могла ничего придумать. И, похоже, Саен на этом не настаивал.
Длинный пустынный мост закончился, и дикий свет фонарей остался за спиной. Широкая дорога ушла под уклон, пролегла ровной лентой, и по краям ее время от времени стали попадаться невысокие столбы с указателями. Выступили из мрака склоны гор, поросшие лиственным лесом, темные и угрюмые. И вдруг за очередным скалистым выступом показались яркие огни, веселые, многочисленные и уютные. Словно звездочки, они переливались на склонах, освещая сложенные из белого камня дома, построенные над обрывами арочные мосты и редкие шпили башен. Внизу затемнела река – дорога нырнула к ней и побежала рядом с беспокойной водой, отражавшей сияние огней.
От такого великолепия захватило дух и выветрило из головы все остатки мыслей. Птица открыла рот и таращилась по сторонам не хуже Ежа, пораженная величием и красотой Каньона Дождей. Все тут было по-другому, иначе, чем в Линне. Абсолютно все.
Улочек, как таковых, не было. Лишь подъемы-мосты, ведущие на ярусы-склоны гор, где каждый дом, каждый небольшой замок стоял обособленно. Ни жалких лачуг, ни убогих пристанищ, ни покосившихся лодочных сараев – ничего страшного, сирого и уродливого. Каждое строение, освещенное ярким светом, поражало своей красотой и совершенством. Покатые треугольные крыши, белые стены, широкие веранды. И множество лестниц, сбегающих прямо к реке. Белых, каменных лестниц, рядом с которыми росли абрикосы и кизил.
Саен пояснил:
– Остановимся в гостинице на ночь, а завтра доберемся до моего дома.
Что значит странное слово «гостиница», Птица не знала. Спрашивать не стала, но совсем скоро поняла, о чем шла речь. У широкого двухэтажного дома с полукруглыми окнами и белыми широкими ступенями Саен остановился и кинул поводья подбежавшему смуглому мальчику, в чьих ноздрях и следа не было от сережки. Значит, мальчик не раб? Почему же тогда прислуживает и смотрит за лошадьми?
Птица и Еж последовали за Саеном, и даже два пса преспокойно поднялись по лестнице и прошли через темные двойные двери, массивные и тяжелые. Глухо захлопнулись за спиной створки, и Птица с удивлением оглядела чистый зал, столы, покрытые скатертями, высокий прилавок и темно-бордовый ковер на полу. Это же постоялый двор, наподобие Корабельного двора! Но как тут чисто и светло! И ковер на полу – это же неслыханно! Постояльцы заплюют его, затопчут и зальют вином!
– Вечер правит, Саен, – произнесла голубоглазая румяная девушка, выходя из-за прилавка, – твоя комната готова и ждет тебя.
Радостно сиял ореол светлых кудряшек вокруг приятного девичьего лица, приветливо улыбались голубые глаза. Жарко полыхал огонь в огромном камине, где-то в глубине зала негромко переговаривались люди.
И вот они уже стоят в квадратной комнате, где посередине возвышается широчайшая деревянная кровать с разноцветным постельным бельем, а на полу лежит толстый светлый ковер.
– Одной кровати вам троим хватит, думаю, – сказал Саен, оглядывая комнату, – а я посплю на полу, на ковре. Тут есть душ, горячая вода должна быть – надо просто протопить бак.
Птица уже устала удивляться, потому лишь молча смотрела, как Саен, стянув с себя сапоги, велел разуться и Ежу с Птицей. А Травка и так была босая – никто не станет покупать сандалии для пятилетнего ребенка-раба.
Саен прошел в соседнюю комнату, которая оказалась отделанной глиняными плитками, покрытыми глазурью, какой покрывают черепицу в храмах духов Данаго. Там, в этой комнате, находился высокий железный бак с топкой, куда хозяин тут же накидал мелких щепок, наложил кусочков коры и развел огонь. После сказал:
– Нагрею воды, покажу, как это все включается, и пойдете, помоетесь. А я схожу в лавку тут недалеко и куплю вам одежду. В этом вашем барахле нельзя вас никому показывать. Не принято тут детей одевать в отрепья. – Саен усмехнулся, выглянул в окно, прошелся еще раз по комнате и пояснил: – После поужинаем и ляжем спать. Можно, наконец, отдохнуть как следует.

#33. Птица

Детей удивляло все. И горячая вода, бегущая из смешного железного носика, переходящего в прямую железную трубу. И то, что вода эта убегала в маленькие дырочки под ногами. И ароматное мыло, и приятный запах в помещении. И даже то, что туалет находится прямо в комнате, за дверью! Где это видано, чтобы он располагался в доме! В Линне это всегда была яма в деревянной будке, яму время от времени вычерпывали, а содержимое закапывали в землю и присыпали опилками.
А тут – гляньте! Белая большая штука, в которую лилась вода, стоило только повернуть рычаг.
И ни одного изображения духов Днагао. Ни одной статуи, ни одной кожаной ленты с бубенцами, говорящей о молитвах. Вообще ничего, что напоминало бы о вере тех, кто владеет этим постоялым двором.
Еж – тот вообще обалдел от всего нового и непонятного. Проторчал очень долго в комнате с горячей водой, просидел на корточках, в изумлении глядя, как уходит вода в дырочки в полу. После удивленно сказал:
– Если вода уходит в пол, то она должна капать на головы тем, кто внизу. А она не капает. Куда же вода девается? Колдовство какое-то…
Птица хмуро ткнула пальцем в стенку и пояснила:
– Видишь трубку? И внизу тоже? Вода уходит как раз рядом с такой трубкой. Наверняка, в эту железную штуку и утекает. Что тут думать…
– А зачем все это делать в доме? Это же страшно неудобно – трубки всякие… Можно помыться на улице, у колодца, и вода вся просто уйдет в землю. Никаких хлопот.
– Еж, – кисло улыбнулась Птица, – Саен же сказал, что тут другая погода. Холодно здесь бывает. Много ты намоешься при таком ветре, какой сейчас на улице? А если будет еще холоднее? Это тебе не Линн, где солнце печет каждый день, что дают духи…
– А Саен сказал, чтобы мы не упоминали духов, – тут же спохватился Еж.
Птица только привычно провела по пустым запястьям, вздохнула и принялась расчесывать волосы. Едва она заплела косы и более-менее привела в порядок Травку, как вернулся хозяин и принес целый мешок вещей. Матерчатый, расшитый мешок с множеством карманов по бокам. Для Птицы Саен купил пару новых туник и плотные длинные шаровары, расшитые понизу шелком и бисером. Для Травки смешные штанишки с подворотом и две теплые фланелевые рубашечки. Для Ежа плотные брюки, жилет и две синие рубашки, вышитые по горловине.
– Одевайтесь и спускайтесь вниз, – коротко велел Саен и вышел.
Птица удивленно дотронулась до мягкой, тонкой ткани, из которой были сшиты ее туники, и почувствовала себя так, словно на нее неожиданно свалилось огромное богатство. Видать, гадание Хамусы продолжает сбываться, и это действительно удача. А она-то, глупая, боялась, что так и придется скитаться в грязи и темноте следом за новым хозяином.
А на деле вышло совсем по-другому! И новая хорошая одежда появилась, и удивительная гостиница, и дорогой город, полный множества непонятного и поразительного. И она, Птица, будет теперь в этом городе жить, так? И выходит, что Саен – добрый и хороший, он покупает одежду, не ругает, жалеет и защищает. Это действительно удача, просто девушка сразу не поняла своего счастья. Глупая она была, вот что!
Птица проворно влезла в тунику, предварительно отвернувшись от Ежа, оглядела себя со всех сторон. Перекинула толстые косы за спину, расправила складки на одежде. Хорошо она выглядит? Красиво?
Только в одном была не уверена девушка. Не понятно было, нравится ли она хозяину или нет. Ни разу он не дотрагивался до нее так, как, например, моряки в Корабельном дворе: ни разу не ущипнул за бока, не провел по спине, не хлопнул по заду. Держался немного отстраненно, и хорошо, что хотя бы выражение брезгливости на его лице давно уже не появлялось.
А ведь Птица нравилась всем в Линне. Окружающие восхищались ее глазами, косами, талией и грудью, ямочкой на подбородке и черными ресницами. А тут хозяин ни разу не похвалил красоту своей новой рабыни, ни разу не вспыхнули его глаза страстным блеском. Почему? Понять этого девушка не могла, как не пыталась.
Еж проворно облачился в новую одежду, то и дело приговаривая, что на штанах много карманов, а жилет выглядит совсем как у взрослых. Видно было, что он тоже ужасно рад получить обновки, ему-то уж точно не полагалось бы ничего такого, останься он у мамы Мабусы. Этому мальчишке просто повезло, что он оказался рядом с Птицей в нужный момент, и потому сейчас разглаживает подол новой рубашки и от его мокрых волос пахнет душистым мылом.
Травка, наряженная в штаны и рубашку, растянулась на ковре, животом вниз и изредка хлопала рукой по шерстяному ворсу. Что ее впечатляло в этом, девушка не могла понять. Малышку вообще никто не мог понять, кроме, пожалуй, хозяина.
Что ж, пора поставить эту малявку на ноги, взять за руку. Саен, кажется, принес для нее крошечные туфельки, такие смешные, что Птица невольно усмехнулась. Ни разу не видела она таких маленьких туфелек – в Линне не принято было обувать детей. Проворно нацепив обувку на смуглые ножки Травки, девушка обулась сама и положила ладонь на медную, поблескивающую ручку двери. Несмело повернула ее, шагнула за порог. Длинный коридор, застеленный узкой дорожкой, заканчивался единственной лестницей, которая привела их в общий зал.
Саена Птица увидела сразу, он сидел за круглым столом у окна, и перед ним возвышалось блюдо с белыми круглыми горячими штучками из хлеба. Подобного Птица не видела никогда. В Линне пекли все больше лепешки – на меду, с изюмом или с сушеными вишнями. Но такого круглого маленького хлеба, присыпанного чем-то белым, Птица не ела ни разу в жизни. Пахло это лакомство так, что рот наполнился слюной, и только сейчас ей стало понятно, как хочется есть.
– Садитесь, – велел им хозяин, и тут же появилась голубоглазая кудрявая девушка и с улыбкой поставила на столик четыре мисочки с дымящейся овощной похлебкой. Среди кусочков картофеля, моркови и фасоли лежали большие куски мяса, щедро присыпанные ароматными травами.
– Можно уже есть? – спросил нетерпеливый Еж и схватился за ложку. После уже плюхнулся на стул да так, что закачался стул и его миска с едой.
– Только осторожно, – хмыкнул Саен. – Птица, давай сюда Травку. Я сам покормлю ее.
Птица сунула ему малышку и почувствовала явное облегчение. Какое-то время все жевали молча. Но едва утих первый голод, как появилась девушка и принесла глиняную посудину с длинным носиком, похожую на ту, в которой Саен заваривал чай в подземелье.
Девушка улыбалась ясной и открытой улыбкой, и взор ее голубых, выразительных глаз был обращен только к Саену. Сережки в ее носу не было, и выглядела она нарядно и красиво. Белый кружевной фартук, длинная клетчатая юбка с оборками понизу, вышитая рубашка и подколотые кверху вьющиеся волосы. На такую нельзя было не залюбоваться, к тому же улыбалась девушка приветливо.
Птица наблюдала за ней краем глаза, стараясь не поднимать голову и не рассматривать в упор, как это делал бестолковый Еж.
Девушка, видимо, знала Саена, потому что обращалась к нему, как к своему хорошему знакомому. Расспрашивала про дорогу и погоду, рассказывала о последних событиях в Каньоне Дождей. И улыбалась, улыбалась, улыбалась. Взмахивала ресницами, сыпала добрыми и смешными шутками.
Птица слишком хорошо чувствовала, как девушка хочет понравиться хозяину, произвести на него впечатление, но понимала, что все напрасно. Саен спокоен и равнодушен. Он устал. Он хочет спать. Он беспокоится о малышке, Птице и Еже. Вот это его беспокойство Птица тоже хорошо улавливала.
И внутри у нее зародилось новое чувство. Понять его она не могла, как и не могла дать ему название. Но ее радовало то равнодушие, какое Саен испытывал к улыбающейся девушке, которую звали Донора и которую хозяин называл по имени. Ведь на самом деле он купил Птицу! Для того чтобы она была рядом, чтобы покупать ей новую одежду и защищать от опасностей.
И сколько бы не улыбалась Саену голубоглазая Донора, на следующее утро он подсадит Птицу на лошадь и тронется вместе с ней в путь. И пусть у девушки еще не заросла дырочка в ноздре, и она и в подметки не годится Доноре, эту ночь он будет спать в комнате с Птицей, на полу, на ковре. Совсем рядом.
И если девушка не будет дурой, ей удастся произвести впечатление на Саена и отдать ему свою любовь. И тогда, может быть, полностью сбудется предсказание Хамусы, и судьба у Птицы будет как три улыбки солнца.
Эти свои мысли девушка прятала глубоко в себе. Торопливо ела, пила ароматный чай, который хозяин сам налил ей в широкую глиняную мисочку со смешной ручкой сбоку. Только один раз она бросила осторожный, быстрый взгляд на Саена и тут же заметила понимающую улыбку в его синих глазах. Он ведь знал, о чем думает Птица, и ничего тут не поделать. Сидел и улыбался ей.
Что ж, видимо теперь они могут хорошо понимать друг друга.
После уставшая и сытая до сонливости Птица растянулась на мягкой, полосатой простыне и укрылась теплым одеялом. Рядом свернулась Травка – хозяин велел положить ее посередине, чтобы она не свалилась ночью. С другого края удивленно восхищался постелью Еж, который за всю свою жизнь только и видел, что соломенные матрасы и травяные циновки.
У Птицы не осталось сил восхищаться. Она закрыла глаза и тут же провалилась в спокойный сон.

#34. Нас Аум-Трог

В Верхнем королевстве уже больше десяти лет не было короля. Последний правитель умер, не оставив наследника, и нового претендента на престол не нашлось. Да и кто захочет стать королем, не имеющим никакой власти? Все богатство, все лучшие земли и вся сила давным-давно была сосредоточена в руках кланов.
Проезжая по узкой петляющей дорожке, то и дело поднимающейся на холмы и спускающейся с них, Нас видел вдалеке склоны гор, покрытые желтеющими кронами кизиловых и абрикосовых деревьев, огромные стада овец и коз, кажущиеся издалека лишь многочисленными белыми точками, и чувствовал гордость за свой клан. Это его земли, его сады, его стада. Все в этих местах принадлежит клану Аум-Трогов.
В Верхнем королевстве не возводили городских стен, да и самих городов не строили. Жить предпочитали в горах, где воздух колок, свеж и прозрачен, где вокруг полно сочной травы, зеленеющей круглый год, даже зимой. Неприступные вершины, отвесные скалы и опасные уступы были родным домом для народа Наса.
Только в Верхнем королевстве умели изготавливать мягкую теплую ткань, которая не колола, но отлично грела. Лишь в этих местах разводили круторогих коз с волнистой длинной шерстью, имеющей особую ценность. Клан Аум-Трогов уже много лет успешно торговал козьей и овечьей шерстью, козьими и овечьими сырами, а также сушеными фруктами. На вырученные деньги они покупали железную руду для немногочисленных кузниц, мечи, привезенные из Нижнего королевства, и изделия из диковинного стекла, что изготавливали в Свободных Побережьях.
Крепкие замки Верховным магам не были нужны, их охраняли воины, для которых стены не были препятствием. Мощная защита имелась у каждого клана. Нас видел Невидимых, что стояли на границах его земель, и по их неподвижным фигурам легко понимал, что все целы и невредимы. Вот за что платит Аум-Трог, когда приносит жертвы, – за возможность вернуться домой и узнать, что все в порядке, что в его отсутствие никто не напал, никто не разрушил родовое гнездо. За это стоило платить, это была обратная сторона жертв.
Дом Наса, одноэтажный, длинный, выстроенный частично из камня, частично из бревен, находился на вершине Кизиловой горы, совсем рядом с узким водопадом, из которого домашние рабы брали воду. Легкий шум воды маг слышал уже тогда, когда его конь только ступал по каменистой тропке, нетерпеливо шевеля ушами и предвкушая покой родной конюшни.
– Уже успели собрать все яблоки, – заметил Замгур, который двигался рядом.
Нас улыбнулся. По правую сторону ронял желтые листья яблоневый сад, но урожай был убран, и под деревьями оставалась лишь падалица, которую подбирали несколько пасущихся здесь лошадей. Нас узнал животных – три гнедые кобылки, молодые и беспокойные. Их он отобрал из табуна всего несколько месяцев назад и планировал учить сына Гоу ездить верхом. Видимо, лошадок придется вернуть обратно в табун. А Сахру – продать. Он не сможет видеть, как она убивается о детях.
Да, так будет лучше всего. Он начнет заново. Купит несколько новых рабынь, самых лучших и самых дорогих. А когда вернется с колдуньей Моуг-Дган, то выберет себе жену. Пора уже – негоже главе верховного клана оставаться холостым. Нужно завести законных наследников. Но надо также, чтобы и незаконных детей было много. Кто знает, когда в следующий раз понадобится исполнить третий магический закон?
Пара лохматых мальчишек, что приглядывали за лошадками, завидев Наса и его отряд, сунули пальцы в рот и засвистели, показывая таким образом свой восторг. Они бы кинулись вслед за всадниками, но не смели бросить коней. Потому лишь проводили взглядом прибывших, по-мальчишески подпрыгивая от радости. Хозяин вернулся домой, значит вечером всем, кто живет рядом с его домом, раздадут жареное овечье мясо и свежие булки.
Совсем скоро яблоневый сад остался далеко позади, а дорога поднялась круто вверх, сделала петлю и вывела на плоское плато, с двух сторон окруженное отвесными скалами. У самых скал поднималась круглая Закатная башня, сложенная из плоских камней и увенчанная крытой деревянными досками конусной вершиной. А перед башней, за сотню шагов, сиял чистыми окнами родовой дом Аум-Трогов. Он выпускал из черных узких труб ряды медленного дыма и обещал уют и тепло после дальней и утомительной дороги.
Площадка перед домом шагов на пятьдесят в обе стороны была вымощена каменными плитами и бугрилась от времени. Справа у скалы тянулись ряды конюшен, а слева уходил вниз мягкий пологий склон, на котором в самом низу начинались овечьи и козьи загоны, а также примостились небольшие хижины пастухов.
Каменную площадку окружало несколько миндальных деревьев, небольших, кривых и очень старых, видевших еще деда Наса и, возможно, даже прадеда. Под деревьями сидели дети – пятилетний Гоу и его сестричка Гина. Одетые в одинаковые шерстяные пальтишки с капюшонами, они были бы похожи, как две капли воды, если бы не длинные косы малышки.
Сына Нас велел стричь, он не собирался делать из него мага. Гоу стал бы одним из старших воинов, управлял бы отрядом, совершал бы подвиги ради клана. Если бы не третье правило…
Дети, завидев отца, побросали свои игрушки и кинулись ему навстречу. Нас невольно залюбовался сыном. Мальчик двигался уверенно и изящно, он унаследовал гибкость своей матери. В день, когда он родился в рубашку Наса – по обычаю сына должен принять отец и завернуть в собственную рубашку, признавая таким образом отцовство, – в тот день все в доме увидели, как старший сын главы клана похож на Аум-Трогов. Такие же прямые и низкие черные брови, такие же высокие скулы и пронзительные черные глаза.
«Моя кровь», – это первое, что подумал Нас, увидев Гоу. Следом родилась его сестрица и громким криком возвестила, что и она тоже из клана Аум-Трогов. Дети были очень похожи. Оба быстрые, настырные, сильные и упрямые. Они умели добиваться своего, и Наса только смешили их ловкие проказы.
Вот и сейчас с криком: «Тай» – Гоу подскочил к огромному жеребцу Наса и, ничуть не испугавшись норовистого коня, схватился за край отцовского сапога. Подхватив мальчишку, маг устроил его в седле перед собой и знаком велел Замгуру взять в седло Гину.
– Ты привез для меня ножик, тай? – тут же спросил Гоу, называя отца сокращенным словом, которое могли произносить только признанные сыновья.
Возможность так обращаться к своим отцам дается не всем бастардам, лишь тому, кого назвали истинным сыном. Дочери тоже не имеют на это права, и нянька детей учила этому Гину. Черноглазая девочка, сидя перед Замгуром, вертела головой и с любопытством поглядывала на суровых воинов, не выказывая и намека на страх. Она также походила на Аум-Трогов, и порою Нас замечал пронзительное сходство с Наргисой. Тот же поворот головы, та же мягкая улыбка, вызывающая на щеках ямочки. Только Гина, в отличие от Наргисы, была порывистой и резкой, точно осенний ветер. Сахра потому и называла ее иногда «ветерком».
«Не будет больше скакать по дому мой ветерок», – подумал Нас и почувствовал, как крепко сжимает рука талию мальчика. Нельзя сейчас пускать такие мысли в голову. Надо отключиться, думать о том, что происходит здесь и сейчас, а не о том, что надо сделать потом.
Он просто заедет во двор дома, снимет ребенка с седла, передаст поводья слуге. Его ждет теплая ванна, хороший ужин и горячий очаг. Он славно потрудился, и дома ему все рады. Спляшет для него Сахра, споют новые рабыни, которых он купил всего пару месяцев назад.
Обряд посвящения Невидимым он совершит после. Еще есть время, еще живут его дети, его кровь, его будущее, его радость. Вот чем приходится платить Невидимым – своей кровью, своим будущим, своей надеждой. Не слишком ли высокая цена? Думал об этом отец? И что почувствовала Наргиса, когда узнала, что у нее никогда не будет черноглазых детей, и солнца она больше не увидит?
Копыта лошадей застучали по древним камням, рабы, завидев хозяина, склонили головы. Двойные деревянные двери дома распахнулись, и на каменный порог ступил наставник Нагур. Следом показался один из братьев-близнецов. Нас не успел понять, кто именно, как в холодном воздухе раздался клич:
– Днаухнак!
Слово резануло слух, точно отточенный нож. Нас слышал его много раз, читал на крепких пергаментных свитках, что привозили посыльные магов из соседних кланов. Боевой клич вызова на бой.
Маг глядел на брата, слегка нахмурившись и чуть подавшись вперед. Это Низир, теперь он признал его по едва заметному шраму на щеке с правой стороны носа. Родной брат вызывает его на клановую битву и оспаривает его главенство в клане?
– Днаухнак, брат Нас, – более уверенно повторил Низир и вытянул из-за спины длинный меч с круглой рукоятью и изогнутой гардой. Родовой меч, который изготавливался в кузнице клана и предназначался для конкретного воина. На этом еще Нас в свое время выгравировал имя брата, вписывая его в рукоять и произнося заклинания, придающие мечу прочность и легкость. И теперь это оружие обращено острием к нему и к маленькому Гоу, замершему в седле, и обещает смерть.
Чтобы добиться главенства в клане, не обязательно дожидаться смерти главы в битве или от старости. Можно оспорить его власть, вызвать на магическую битву, лишь произнеся ритуальное слово «Днаухнак».
Именно это и сделал Низир. Все правильно, ему восемнадцать лет, и Нас в это время уже четыре года был главой всех кланов. Низир не желает ждать, его время пришло, и он уверен в победе. Хороший маг всегда уверен в победе.
Нас слегка улыбнулся, снял с седла сына – и его тут же подхватили руки подбежавшей няньки. Спешился сам, кинул поводья рабу, снял плащ и бросил его на камни, которыми была вымощена площадка перед домом.
– Днаухнак, Низир, – слова прозвучали тихо и ласково, как будто Нас всего-навсего поприветствовал брата.
Тяжелый меч, который Нас носил за спиной, с легким звоном вышел из ножен, и его рукоять удобно легла в ладонь Верховного мага.
Первый удар брата. Мечи сошлись, глаза Низира вспыхнули диким огнем. Нас почувствовал его жажду крови и перестал думать о том, что это родной брат. Теперь перед ним был враг, желающий его смерти. А врага, обуреваемого яростью, всегда можно обмануть.
Отклонившись назад, Нас отразил следующий удар и еще раз отступил. Этот двор он знал слишком хорошо, лучше, чем собственную ладонь. Отступая, он совершал правильный круг, обходя середину шаг за шагом.
Удары брата становились все сильнее, злее и поспешнее. Видя, что старший брат отвечает в полсилы, Низир теперь думал, будто Нас жалеет его и не решается убить. Пусть так и думает. Пусть недооценивает врага. Одна из самых роковых ошибок – это мысль о том, что враг слаб и не представляет угрозы. Неважно, что ослабляет его – усталость, раны или мысли о любви к родным. Важно, что слабость приводит к поражению. Этим и желает сейчас воспользоваться Низир.
В том, что ему удастся одолеть брата, Верховный маг не сомневался. Но дело было вовсе не в их поединке. На склоне горы в схватке сошлись Невидимые Наса и Низира. Кто из них выйдет победителем из битвы – вот что было главным. Чьи Невидимые одержат вверх, тот и будет хозяином кланов. Чья жертва была больше? Какую плату принес Низир? Как он понял законы? Вот что было важным.
И Нас не торопился, отступая шаг за шагом. Отбивая сильнейшие удары братнего меча, он думал только о Закатной башне. Какие обряды совершались там в последние несколько ночей? Чья кровь проливалась на пол, чье сердце легло в ритуальную чашу?
Звенели мечи, молчали рабы и слуги. Где-то в толпе Нас приметил лица остальных братьев, наблюдавших за битвой. Они все желают победы Низиру, потому что он их кровный брат. По отцу и по матери. Кровь – не вода, она роднит сильнее клятв и обязательств. Получив власть, Низир даст свободу их ярости и буйству. Соседним деревням тогда придется туго, да и новых клановых войн не избежать. Но так часто бывает, здешние народы к этому привычны.
Невидимые уже бились совсем рядом с площадкой, и Верховный маг видел, как его воины теснили тех, кто был за Низира. Невидимых Наса несравненно больше, и появляются все новые и новые воины. Темные, свинцовые облака надвинулись на Закатную башню, опустились до самой земли, и крытая деревянными пластинами крыша утонула в них. Морозный холод разлился над горой и площадкой, заставляя людей ежиться и кутаться в плащи. Только Нас не чувствовал этого холода, поскольку был привычен к нему. По-прежнему отступая, он не терял из виду битву Невидимых и все сильнее ощущал сладость победы. Так бывало всегда, ему это уже знакомо и он даже мог предсказать, как все пойдет дальше.
Еще совсем чуть-чуть, и Невидимые Низира покинут поле битвы. Они не могут умереть, смерть над ними не властна. Но Невидимые не любят поражений и предпочитают или присоединяться к победителям, или вовсе бежать. Так и есть, фигуры в плащах вдруг опустили оружие, отстранились и взвились кверху. Одна, вторая, третья…
Видит ли это Низир? Видит.
Нас уклонился от отчаянного выпада и ударил сам. Теперь можно завершить бой, теперь не надо проявлять осторожность. Разворот, серия ударов и последний смертоносный выпад. Длинный меч Наса пронзил Низира насквозь и легко вышел из тела.
Всего лишь на мгновение Нас посмотрел в глаза своему брату, ставшему врагом. Одно мгновение, но ему удалось прочесть и изумление, и ярость, и кипящий гнев, и сомнение. Низир не мог поверить, что проиграл, ведь в нем течет кровь победителей Аум-Трогов. Не на это ли он рассчитывал? Не потому ли решился на поединок?
Магии в этой битве не было, она не успела появиться. Невидимые Низира слишком быстро покинули поле битвы, их оказалось слишком мало, и они не отличались силой. Брат упал на камни двора, неловко подогнув под себя ноги, и удивленные глаза его смотрели на серое низкое небо.
Он был еще жив – Нас чувствовал, как бьется его сердце. Удар был хорошо рассчитан, так, чтобы Низир умер не сразу. Нас мельком заметил горящие гневом глаза остальных братьев. Они не станут нападать, теперь не скоро у них появится охота вызывать его на клановую битву.
Нас опустился на одно колено, воздавая должное своим Невидимым, опустил голову. В такой момент все чувства обострялись, и реальность становилась более четкой. Не сам Низир решил вызывать Наса на бой, его на это подбил наставник Нагур. Теперь старик стоит на первых ступеньках дома, и лицо его абсолютно бесстрастно. Почему? Почему он это сделал?
Почти физически Нас почувствовал спокойное достоинство Нагура. Он спокоен, хотя отлично понимает, что может вот-вот поплатиться головой. Он был оставлен охранником, главным в доме, а значит, должен был беречь мальчиков, сыновей погибшего хозяина. Жажда мести, крови и смерти все еще бурлила в жилах Наса, и он с трудом подавил в себе порыв метнуть нож в горло Нагура. Нет, не сейчас. Убить он успеет всегда. Сначала должно случиться то, что должно.
Нас медленно поднялся с колена, взял на руки умирающего брата и молча двинулся по каменной дорожке, обходящей дом широкой петлей и ведущей к Закатной башне. Мало кто из жителей догадывался, какие обряды совершали в башне маги. Это оставалось тайной для обычных жителей Верхнего королевства. Они уверены, что Низир погиб, и у них не возникнет ни сомнений, ни подозрений.

#35. Нас Аум-Трог

Древний камень под ногами хранил не одну семейную тайну. Древние стены видели не один кровавый обряд. Свидетели клановых взлетов и падений, эти камни и эти стены пережили не одно поколение магов Аум-Трогов. Так было и так будет всегда.
Холод внутри башни проникал в кровь, замедляя биение сердца. Необыкновенный холод. Здесь, под деревянной крышей всегда царила лютая зима, солнечные лучи избегали узких оконных проемов, лишенных стекол. Поднимаясь по ступенькам на второй уровень, Нас чувствовал, как сбегает по ладоням кровь брата, слышал, как тихо капают на пол тяжелые капли, и понимал, как жаден здешний камень до людской крови.
Еще ступень, еще одна… Низир жив, его сердце еще бьется. Он станет ритуальной жертвой. Он – брат, он – родная кровь Аум-Трогов. Он – гордость отца и сила семьи. Это хорошая жертва.
Каменный стол на втором этаже, темный, покрытый редкой сетью трещин, выступил из мрака чудовищным надгробием. Теперь Верховный маг очень хорошо понимал, где закончила свою жизнь Наргиса. Вот сюда легли ее черные косы, вот здесь раскинулись руки. Отец принес в жертву любимую сестру Наса. Что ж, этому было оправдание.
Теперь уже он принесет в жертву одного из сыновей отца. Там, внизу, все считают, что он совершит обряд оплакивания перед погребением. Пусть считают. Пусть плачут, проливая слезы.
Нас устроил брата на каменной столешнице, достал из мешочка на груди порошок, миндальные прутья, разжег огонь в треноге. В момент, когда порошок тоненькой струйкой попал в пламя, Низир открыл глаза и слегка повернул голову.
Нас не посмотрел на него. Произнеся знакомое заклинание, он призвал Невидимых и принялся насыпать черный порошок в выбитые в полу желобки, пролегающие вокруг жертвенника. Еще несколько фраз – и порошок вспыхнул алым пламенем, пробегая по приготовленным для него линиям. Круг и древние знаки по его краям запылали, возвещая, что жертва готова. Низир силился что-то сказать, но он уже не владел своим телом. Теперь вся власть перешла в руки Невидимых.
Нас выпрямился, обвел взглядом ритуальный зал. Медленно настроился на внутреннюю волну. Низир ничего не принес в жертву, сейчас это стало понятно. В такие моменты ясность пронзает ум, и сила Невидимых открывает то, что произошло, и иногда даже то, что будет.
Глупец! Он так и не постиг сущности трех законов. Об этом не рассказывают, это остается тайной. Вот потому наставник Нагур и подбил брата Низира на клановую битву. Сам наставник правила знал слишком хорошо. Он понимал, какую жертву надо будет принести Насу. И он все подготовил. Низир должен был стать жертвой с той самой минуты, когда решился произнести магический призыв к битве.
Все было предопределено и продумано. Низир не смог постигнуть трех законов, и из него вышел бы плохой глава клана. Зато жертва получилась отличная.
Нас повернулся к брату и, не глядя ему в глаза, снял с пояса нож. Одно ловкое движение – и сердце Низира пронзила закаленная сталь. Сердце должно быть сожжено в ритуальной чаше, кровь – вылита под жертвенник. Круг на полу запылал ярче, и часть этого огня Нас взял для треноги с ритуальной чашей.
Много чего открылось Насу в этот момент, но говорить об этом он ни с кем не собирался. Молчи, повинуйся, плати. Законы срабатывают всегда. Они несут в себе мудрость, они дают ответы на вопросы.
Затрещали в треноге миндальные палочки, запахло сухой травой Доимху Тор. Горящие травы заглушали запах сжигаемой плоти, развеивали сомнения и направляли мысли в правильное русло. Нас уже видел, как должен поступить, какое принять решение, чтобы овладеть Моуг-Дганом. Жертва была принята – Невидимые принимали любую жертву, даже черных мышей. Но не всякая жертва давала могущество. Только достойная, очень дорогая.
Опустившись на колени, Нас повторял и повторял формулу посвящения Невидимым, не осмеливаясь поднять глаза на высокие фигуры в черном, наполнившие Закатную башню. Он принес жертву и готов выполнить поручение, что дал ему Игмаген. Только теперь он собирается всю власть взять в свои руки.
Как никогда сильно Верховный маг чувствовал сейчас присутствие в зале своих предков. Они одобряют его действия, гордятся им. Насу суждено изменить будущее клана и будущее всего Верхнего королевства. Смелость и умение предвидеть будущее – вот что ценно в маге, вот что ведет к победе. Он раскрыл секрет трех законов, сделал это сам, и подсказали ему ответ Безжизненные Земли. Недаром его влекло в те места.
Вот еще один секрет магов – всегда прислушивайся к свой интуиции, доверяй ей, и она не подведет.
Теперь Нас понимал, что колдунья Моуг-Дган может принести огромное могущество. Даже если ей не удастся открыть Дверь, все равно она наделит магов Верхнего королевства необыкновенной мощью и даст им возможность обладать западным миром вплоть до Свободных Побережий.
Это решающий день для клана Аум-Трогов, и Низир умер не зря. Его сердце послужило платой за могущество клана, драгоценной платой. Оно еще билось, когда Нас возложил его на треногу, и жизнь брата утекла в огонь вместе с последней каплей крови.
Что ж, наставник Нагур был прав. Если бы Нас не разгадал тайну трех законов, он был бы обречен на смерть, а раз разгадал, значит достоин владеть кланом. Жертва должна быть принесена, и не важно, кто останется главой клана. Важно, чтобы Верховный маг правильно понимал и соблюдал три закона.
Тело Низира Нас сам завернул в погребальные ткани и приготовил к костру. Утром, на восходе солнца его сожгут, напевая родовые песни и подкладывая в огонь миндальные ветки и сосновую смолу. Почет и уважение сыну клана Аум-Трогов, погибшему как воин.
Укладывая задеревеневшее и резко похолодевшее тело на первом уровне башни, Нас, как и было положено, прошептал благодарственные слова жертве: «Ты дал сердце Невидимым, брат, и твоя сила перешла к клану. Твое сердце теперь растворится в живых и принесет им новые удачи».
Лишь на короткий миг Насу пришла в голову мысль о том, что, возможно, однажды кто-то произнесет такие слова и для него, и это тоже будет частью жизни и тоже будет хорошо. Это будет хорошо для клана Аум-Трогов.

#36. Нас Аум-Трог

Длинный день возвращения домой закончился. Спеты печальные песни – в семье не осталось жен и матерей, потому пели их рабыни, – приготовлен погребальный костер. Утром, с восходом солнца младший брат будет проведен в мир Невидимых, где и найдет покой. Или не найдет – тут уж все зависит от него самого.
Нас велел накрыть себе на ужин в собственной горнице. Вместе с ним ужинал молчаливый Замгур, наставник Нагур и трое младших братьев. Братья угрюмо молчали. Надо было сказать им о правилах и обычаях, о том, что смерть в бою почетна, и Низир умер достойно, но они и так это знают. Наверняка наставник уже произнес слова утешения.
Горячая кровь братьев бурлила от возмущения, и им хотелось битвы, ярости и мщения. Вот только мстить некому, и они это понимали. Нас – глава их клана, тот, кто достиг почета и власти, и все они нуждаются в том, чтобы он побеждал снова и снова. Низир не выиграл бы ни одной клановой битвы, ведь маги соседних кланов сильны и жестоки. Потому надо быть благодарными Невидимым за то, что случилось.
– Мы совершим обряд погребения на рассвете, – коротко распорядился Нас.
– Ты сам приготовил тело брата? А как же женщины-оплакивательницы? Это их обязанность – умастить и завернуть тело, – резко ответил второй близнец Илус.
– У брата Низира не было жены, чтобы оплакать его и отдать последний долг. И не было матери, Илус. Потому я отдал последний долг и совершил положенные обряды, как глава клана. Это допускают правила, я ничего не нарушил. Если ты хочешь увидеть брата и убедиться в том, что все сделано правильно, ты найдешь его тело на первом уровне Закатной башни. Но бойся входить в башню по своей воле, брат. Ты знаешь правила.
Илус метнул злой взгляд на Наса, но промолчал.
Домашняя вечерняя трапеза вышла холодной и неуютной. Глава клана доел мясо барашка, запил отваром из сухих яблок и поднялся. Пожелал всем, чтобы их хранили Невидимые. Братья и наставник тут же встали – для них это был знак, что ужин закончен и надо расходиться.
Рабыни натаскали теплой воды в деревянную кадку – за всем этим следила заботливая Сахра, – и Нас выкупался. После велел всем выйти из его комнат.
Братья давно жили отдельно, в каменных домах чуть выше по склону. В семейном доме, кроме Наса, теперь имели право находиться только его рабыни и дети. Женская половина дома, сложенная из бревен, была совсем небольшой, но удобной и теплой. Глава клана прошел через низкий дверной проем и оказался в царстве ковров, мягких подушек, серебряных и глиняных мисок и деревянных игрушек. Здесь всем заправляла Сахра, и это отлично у нее получалось.
Кроме двух близнецов, которых родила Сахра, у Верховного мага была еще дочь, совсем маленькая, ей едва сравнялся годик. Девочка, подаренная другой рабыней, не походила на отца. Она родилась лысой, круглоголовой, и глаза у нее так и не потемнели. Временами Наса одолевали сомнения – а не приобрел ли он беременную рабыню, потому что малышка родилась буквально через восемь с половиной месяцев после покупки. Такие вещи маг хорошо чувствовал, и чем старше становилась девочка, тем больше он убеждался, что кровь Аум-Трогов не течет в ее жилах. Это не было бедой, проблемой или печалью. Просто еще один ребенок, который вырастет и станет служить в его доме. Одним больше, одним меньше – не важно. К ее матери Нас после родов не прикасался ни разу, она перестала быть желанной.
Сахру он нашел в отдельной горнице, в которой жили она и дети. Смуглая девушка сидела на ковре рядом с низенькой кроваткой, в которой лежали Гоу и Гина, укрытые овчиной по самые подбородки. Она пела колыбельную тихим, нежным голосом, и Нас вдруг замер на пороге, чувствуя, как его сердце пронзает боль. Страшная, сильная боль. Он долго сдерживал ее, пряча на самом дне души и доказывая самому себе, что обладает железным сердцем. Но сейчас, когда все сложилось удачно, душа заныла так, словно ее разрывали на части.
Если бы не наставник Нагур и не желание брата главенствовать, детей бы завтра уже не было. Опустела бы горница, и Гоу больше не улыбался бы так ясно и тепло. Не вскакивал бы с кровати, не кидался бы на шею, торопливо рассказывая о каких-то своих детских забавах.
Нас неожиданно сильно прижал мальчика к себе, присел на коврик рядом с Сахрой и заглянул в глаза девушки. Большие черные глаза, обрамленные длинными ресницами. Сахра перестала петь, прислонилась к плечу Наса и прошептала:
– Я ждала тебя, мой повелитель. Приказывай своей рабе…
С неожиданной ясностью Нас вдруг понял, почему так стремился домой и почему его не тянет на гулянки вместе с младшими братьями. Потому что момент, когда к тебе прижимается мать твоих детей, – это самый лучший момент в жизни. Ничего лучшего быть не может.
И он постарается сделать все, чтобы Закатная башня в жертву получала детей отца, но не его мальчиков. А Сахра родит ему еще не одного мальчика, это Нас очень хорошо чувствовал.
– Я тоже ждал встречи с тобой, – с улыбкой произнес он и обнял тонкую фигурку девушки. Провел рукой по шелковистым волосам, лишь у висков заплетенным в косички, и попросил:
– Пой дальше колыбельные. Пусть дети уснут.

#37. Птица

Каньон Дождей тянулся далеко вперед, защищенный с двух сторон неприступными склонами гор. Тут не требовалось строить защитные стены, достаточно было только охранять перевал. Не все жители были суэмцами, встречались и обычные люди – не такие высокие, не такие красивые. Птица без труда могла отличить благородного суэмца с его необыкновенным, немного сияющим взором, от простого человека.
Каньон издавна славился искусной выделкой золота и серебра, а в глубине его неприступных гор – как говорили торговцы Линна – скрывались несметные богатства… Изумруды, крупные и чистые, точно морская волна, яркие рубины цвета выдержанного вина и даже алмазы, прозрачные, как вода в ручьях, бегущих со здешних гор.
Каньон Дождей был богат, но его богатство казалось Птице особенным. Высокие дома в несколько этажей, ровные, удобные дороги, множество лавок и магазинов. И везде шумит вода: в искрящихся водопадах, в фонтанах, в быстрой реке на дне Каньона. И везде сияет яркий свет.
Конечно, подумалось Птице, люди тут просто купаются в золоте. Под землей у них немерено богатств – бери сколько хочешь. Вот поэтому старейшина и может себе позволить платить за понравившуюся рабыню три мешка суэмского золота. Его ведь здесь, в Каньоне Дождей, полным-полно.
Дом Саена находился довольно высоко. Перед тем, как добраться до него, путники преодолели несколько белых лестниц и мостиков, после попали в чистый, выложенный гладким камнем проход через гору. И наконец оказались на ровной площадке, с которой очень хорошо было видно и бурлящую внизу реку, и дома на соседнем склоне.
Одноэтажный домик Саена с деревянной лестницей и кирпичной трубой прижимался к скале и казался немного грустным. Дворик перед ним был вымощен камнем, двери сарая совсем не по-хозяйски распахнуты. Проходи кто хочешь…
– Вот тут я живу. Если ты пожелаешь, Птица, тоже можешь тут остаться. Будешь убирать у меня, готовить и присматривать за жилищем в мое отсутствие. Меня часто не бывает дома, и хочется быть уверенным, что в это время тут топят, наводят порядок и заботятся о моем садике, – голос Саена звучал устало.
Девушка ничего не успела ответить – хозяин помог ей спуститься с лошадки и велел Ежу завести животных в конюшню.
– Лошадку Птицы я купил в Линне. Не думал, что она такая умная и выносливая. Пожалуй, стоит оставить ее себе, – сказал он, передавая поводья от своей вороной мальчишке.
Радостно и звонко заскрипели деревянные ступени дома под ногами девушки. Свежим хлебом и прогоревшими углями дыхнула в лицо просторная комната, устеленная яркими плетеными ковриками. Улыбнулась черным, пылающим зевом кирпичная печь, и как-то по-особенному засияли чистые окошки.
Дом просто лучился уютом, теплом, гостеприимством и каким-то особым добром, присущим только ему. Это Птица почувствовала очень хорошо. Сердце ее подпрыгнуло и застучало у самого горла, разрываясь от внезапно нахлынувшего волнения. Что с ней такое? Добрые предчувствия? Да, именно они. Девушку охватила непонятная радость, и она, подавив глупый порыв дотронуться до запястий, улыбнулась гостеприимному дому.
Их встретила полная, хлопотливая женщина, которая тут же, торопливой скороговоркой перемежая свою речь оханьем по поводу «уставших и голодных детишек», сообщила Саену, что дом в порядке, свежий хлеб она принесла, цветы политы и даже постельное белье вынуто из шкафа и разложено по кроватям.
– Я посылал ей весточку с посыльным вчера вечером, – пояснил хозяин удивленной девушке, – чтобы приготовила дом к нашему приезду. Ее зовут Имафа, она всегда заботилась обо мне. Но теперь, Птица, это будешь делать ты, если, конечно, останешься у меня.
Девушка едва заметно поклонилась Имафе и смущенно застыла у печи. На мгновение, всего лишь на одно мгновение, ей показалось, что и плита, и чугунки со сковородками, и даже стоящие на окошках диковинные цветы ей хорошо знакомы, что она уже все это видела. Но видение тут же исчезло. Что ж, раз Саен предлагает ей остаться, значит, она останется. И рассуждать тут нечего.
Дом оказался большим и просторным. От огромной горницы отходил коридорчик, в котором – о, чудо! – Птица увидела стеклянные двери. Полностью стеклянные, от пола до потолка, с частым темным переплетом и деревянными ручками. А за дверями удивительный садик, зеленый и гостеприимный.
Саен, перехватив ее взгляд, шагнул вперед, взял гостью за руку и потянул за собой.
– Посмотри, какая у меня красота, – тихо проговорил он.
Стеклянные двери бесшумно распахнулись, и в лицо пахнуло прохладным воздухом, терпкими травами и покоем. В деревянных кадках едва заметно дрожали длинные изумрудные папоротники, отцветали под крышей веранды последние розы, прятались под листьями сочные ягоды малины и полз по всей узенькой терраске еще зеленый виноград. Посередине этого крошечного садика высились кроны абрикоса и персика, вишни и яблони. Дом Саена огибал садик с трех сторон, а с четвертой возвышалась прямая отвесная скала.
Птица чуть не спросила – неужели Саен сам сажал все эти растения, но тут же прикусила язык. Спрашивать почему-то показалось неудобно.
Однако Саен немедленно ответил на ее незаданный вопрос:
– Это я посадил садик. Здесь просто замечательно завтракать летними и весенними утрами.
Травка удивленно прошла вперед, присела на корточки перед папоротником и осторожно провела пальцем по листьям. После подняла голову и с выдохом произнесла:
– О-о…
Птица вздрогнула и уставилась на малышку. Это первый раз, когда девушка слышала ее голос. Не вой, не рычание, не скрип, а спокойный и удивленный голос пятилетней девочки.
– Ей нравится, – заметил Еж, протискиваясь за спиной Птицы, – мне тоже. Нам надо будет здесь все поливать и подметать, да?
Саен усмехнулся и подтвердил:
– Ты правильно меня понял, Еж.
После они пообедали картофельным супом на сале и попили чай с яблочным пирогом. Саен заметил, что Имафа обязательно научит Птицу печь пироги.
Солнце уже опустилось за верхушки гор, когда хозяин велел всем искупаться – в этом доме тоже была комната, отделанная плиткой, в которой находился железный бак для воды. Еж снова громко удивлялся и брызгался так, что вся плитка оказалась мокрой. Птицу охватило странное волнение, когда она смывала с себя душистую пену. Вот теперь, наверное, хозяин потребует от нее любви, как и положено богатому и знатному мужчине. Потому она особенно тщательно расчесала волосы и распустила их по плечам. Натянула новую тунику, которую купил хозяин, и босая, теплая и немного влажная, вышла в коридор.
На огромной табуретке сидела нахохленная и недовольная Травка, опустив голову так, что подбородок касался груди. Саен проверял ей голову прядь за прядью.
– У нее нет вшей, – громко и возмущенно сказала Птица.
Вши – это позор и гадость. Они бывают только у грязных бесприютных или у рабов с галер. Ни в одном порядочном семействе Линна не станут терпеть таких мерзких насекомых.
Саен невозмутимо ответил, не прекращая перебирать волосы Травки:
– Я знаю. Но у нее вся голова в ранках и ушибах. Думаю, надо бы ее подстричь, чтобы если что – удобно было смазывать кожу. Сейчас сам и подстригу. Откуда у нее эти ранки? Ее что, били по голове?
Птица вздохнула и устало пояснила:
– Так ведь головой она всегда бьется об пол. А в подземельях билась об землю. Там было много мелких камушков…
Последнюю фразу о подземелье Птица произнесла совсем тихо. Воспоминания нахлынули на нее, точно дождь с неба. И страшный дракон, и залы с белыми трепещущими языками пламени, и загадочная карта… Все предстало перед ее взором в мгновение ока. Не зря они оказались в тех подземельях – вот что поняла девушка.
Саен поднял голову и посмотрел на нее. Пристально и властно. Его голубые глаза вдруг стали менять цвет, быстро и странно. Налились серым, после потемнели и стали совсем черными. Птица глядела на хозяина и не могла отвести взор. Что-то стало происходить с ней, что-то непонятное и неизведанное. Пространство вдруг раздвинулось, стало нечетким и неправильным. А сама она словно оказалась в другой реальности, где материальные предметы не имели веса. Близким и понятным во всем этом оставался лишь взгляд Саена.
Она попробовала отвести глаза, наткнулась взглядом на стоящую на краю стола чашку, неловко дернулась, и посудина полетела на пол. Глухой звон заставил ее вздрогнуть и окончательно прийти в себя.
Саен с улыбкой тряхнул головой и тихо произнес:
– У тебя получается, Птица. Ты первый человек, который обладает… гм… такими же способностями, как и я.
Что он говорит? Какие способности? Девушка попятилась и опустила взор. Что он имеет в виду? Что она тоже Знающая? Глупость, ерунда. Она не может читать мысли так же, как хозяин. Или может?
– Ты не предскажешь меня, Птица. И не пытайся, – с веселой улыбкой продолжил Саен. – Просто доверься мне. С вами, с тобой и Травкой, надо бы разобраться. Странное заклинание на вас обоих. Но это уже после. Потом. Сейчас хорошо бы нам всем отдохнуть. Я пока все-таки подстригу малышку.
Несколько взмахов ножницами – и Травкины волосы стали доставать только до плеч. Ну, что ж, зато теперь их легко расчесывать. Но Птице все равно стало как-то страшно и тревожно. Только Железные рыцари подстригают девочек, это в их обычаях. Но ведь Саен не относится к ним. И тут, в Каньоне, девушка не видела ни одного человека, закованного в железо.
– Не станем смазывать ей голову мазью, – как ни в чем не бывало продолжил Саен, – посмотрим, может и так все заживет.
Он поставил малышку на пол, оглядел ее со всех сторон и, казалось, остался доволен своей работой. После прошелся по кухне, залез в один из своих дорожных мешков и достал что-то, завернутое в тонкую тряпицу. Развернул, подошел к Птице и, взяв ее руку, застегнул на запястье тонкую золотую цепочку.
– Купил вчера тебе вместо твоих ритуальных браслетов. Ты ведь хотела для себя золота, да?
В его голосе снова послышалось веселье. Девушка глянула на изящные золотые листочки на браслете, на выделанные из перламутровых бусин цветочки и не нашлась, что сказать. Надо было бы поклониться, сложить ладони и призвать благословение духов на хозяина в благодарность за подарок. Так учила ее мама Мабуса. Но теперь все правила поменялись, теперь все по-другому. И как поступить сейчас, Птица не знала.
– Тебе нравится? – спросил Саен, не сводя с нее глаз.
– Да, – тихо ответила девушка.
– Вот и славно. Вот и славно. – Хозяин отвернулся и принялся убирать со стола.
Птица кинулась ему помогать, завозилась с казанком и мисками, все еще удивляясь тому, что холодная вода течет прямо в доме, что можно вот так просто взять и помыть всю посуду, не выходя на улицу и не тягая ведра из колодца.
Комната, которую выделил им хозяин, большая, просторная, находилась в самом конце дома, и ее окна выходили во внутренний садик. На ночь Саен протопил небольшую кирпичную печку, встроенную в стену, сам показал, как застилать толстый матрас простыней, как укладывать подушки и одеяло.
– Пусть у вас будет два одеяла, вдруг замерзнете, – пояснил он.
Кровать, на которой они должны были спать все втроем, была просто огромной. Птица свободно могла растянуться на ней поперек, и еще бы место осталось. Еж зачем-то забрался под кровать, вылез с другой стороны и неизвестно кому сообщил, что внизу темно, как в пещере.
– Завтра я куплю вам одежду и занесу ваши имена в Книгу живущих Каньона. Как свободных людей запишу вас, и дам вам имена. Настоящие, не эти прозвища. А сегодня можете отдыхать. Или попить еще чаю в саду, как хотите.
Травка и Еж, уставшие и измученные дальней дорогой, уснули сразу, а Птице не спалось. В большой кухне все еще горел свет, яркий, теплый, необыкновенный. Он просвечивался сквозь щели дверного проема слабой полосой, растекался по крашеным доскам пола.
Лежать на кровати было очень удобно. И очень мягко. Чуть слышно потрескивали остатки огня в печке, и Птица сквозь ленивую дремоту думала о том, что надо будет встать и перекрыть задвижку трубы, когда дрова совсем прогорят. Слышно было, как за окном разгулялся ветер и накрапывает дождь. В Линне дождям всегда были рады, а тут… тут все было новым и неизвестным. Радуются тут дождям? Или влага каждый день наводит тучи и тоску, не давая солнечному теплу пробиться к земле?
Уютную тишину разорвал резкий стук в дверь. После послышались громкие голоса. К Саену пришел мужчина. Сон Птицы как рукой сняло. Встав с кровати, она подошла к двери, неслышно приоткрыла ее. Хозяин называл гостя Енном, говорил громко, нисколько не стараясь скрыть тему разговора.
Беседовали они сначала о карте. Девушка слышала все хорошо, слишком хорошо. Оказывается, Саену нужно было найти карту в подземельях, а в Линн он пришел потому, что почувствовал ее, Птицу.
– Это было именно так, Енн, – говорил охотник, и слышно было, как он возится с чайником, набирает воду, ставит его на плиту.
Птица могла поклясться, что практически видит ловкие руки хозяина, быстро управляющиеся с работой. Повязку на раненой руке и белый длинный шрам – на другой.
– Я почувствовал ее, и не спрашивай меня, как. Пришел в Линн следом за своим чувством, увидел девушку. И понял, что надо ее купить. Отличная находка и не простая. Я тебе после еще кое-что расскажу, сейчас не могу. Она слышит все.
– Знаешь уже?
– Она чувствует меня, Енн. Никто никогда так не угадывал мои чувства, поверь… с таким я столкнулся в первый раз.
– Никто, кроме Аннары…
– Я не хочу говорить об этом. И сейчас все по-другому…
– Но если она такая сильная и если она из храма духов Днагао, то тогда твоя девушка может быть очень опасной, Саен. Ты должен это понимать.
– Я тоже опасен, Енн.
– Ты – это другое.
– Потому что Знающие однажды позаботились обо мне. Я просто хочу сделать то же самое для Птицы.
– Почему ты так ее называешь?
– Надо было как-то назвать девушку. Да тогда, в пути не до того было. Увести ее оказалось не просто, Енн. За нами послали отряд солдат, человек пятьдесят. Гонец тут же ушел… Сам знаешь, куда ушел. В этой девочке оказалось столько заинтересованных, что я был удивлен. Солдаты меня не пугали, но мне не хотелось, чтобы пострадал кто-то из детей. Потому пришлось поплутать. Но зато я сумел найти карту, хотя искал ее уже несколько лет. Птица приносит удачу, поверь мне, Енн.
– Удачу? Ты так думаешь? Хотя не мне судить об этом. Все в руках Создателя, но у нас есть право выбора. И это тоже воля Создателя.
Какое-то время они молчали. После Енн, который, судя по голосу, был молод, поинтересовался, что с рукой Саена, и предложил свою помощь.
Птица прикрыла дверь. Ее вовсе не смущало то, что хозяин знал о ее подслушивании. Но что-то странное зашевелилось в душе, какое-то смутное подозрение, какая-то тревога. Почему из Линна вдогонку послали солдат? Что она сделала такого? Или только должна была сделать?
Ответов не было.
Птица вернулась в кровать и вдруг обнаружила, что золотой браслет, который Саен надел на ее запястье, исчез. Просто пропал – и все. Девушка кинулась на пол, принялась обшаривать каждый уголок, каждую щель в половицах. Напрасно! Золотая вещичка как сквозь землю провалилась.
Вот, опять невезение. В Линне все началось с того, что она, как последняя растеряха, обронила охранный браслет. И тут снова напасти, точно такие же… Что она теперь скажет хозяину?
Так и не найдя свою пропажу, Птица легла в кровать и свернулась калачиком, чувствуя на глазах горячие слезы. Почему она плачет? Потому что подарок Саена оказался неожиданно дорогим? Девушка не плакала, когда покидала Линн, не плакала, когда оборонялась от химаев. И даже щелчки мамы Мабусы не могли заставить ее проронить хоть слезинку.
А тут даже уши оказались мокрыми от бегущей из глаз воды. И все из-за небольшого украшения. Вот глупая!
Разговор в кухне затянулся, но Птица уже не прислушивалась к нему. Она почти заснула, когда приоткрылась дверь в ее комнату, и Саен, зайдя осторожно и тихо, положил что-то на крышку комода. Едва слышно прошуршали звенья цепочки.
– Ты обронила свой браслет вечером, – тихо проговорил он и ушел.
Птица подскочила. Села. И почувствовала, как прорвалась в груди какая-то лавина. Ей вдруг страстно захотелось, чтобы хозяин пришел и обнял ее, как тогда, в пещере, когда за ней явилась Набара. Чтобы прошептал добрые слова на ухо, и добрая его сила была совсем рядом.
Девушка и сама не могла понять, что с ней творится. Почему она все время думает о Саене, почему переживает за его подарки. Ее мир перевернулся с ног на голову, и от этого было тревожно, страшно и радостно одновременно.
Надев браслет на руку, Птица отдернула плотную штору и глянула в окно. Косые линии дождя, расползаясь по стеклу, шептали новую песнь. Песнь Каньона Дождей.